Той, которая "не хочет"... :)

Однажды в Горах родилась Девочка. Раз в тысячу лет Горы позволяли родиться средь волшебных стен затерянного города человеческому существу. Место, в котором она появилась на свет, было лишено следов человеческих ног. Среди ветвей волшебного леса, между ватными облаками и зелеными подушками мхов жили лишь те, кто и тысячу лет назад, и тысячу лет вперед не слышал человеческого голоса. Девочка, рожденная синими Горами, росла так медленно, как могут себе позволить только дети синих Гор. Даримое Девочке время укорачивало ее шажки и удлинняло пройденные мили. И в каждом маленьком, коротком шаге путалось время, и расплескивались фонтанами брызг секунды и часы, послушно затихая в теплых следах детский ног. Синие Горы могли датьсвоей Девочке сколько угодно времени. И детство, лишенное счета, длилось целое Лето, Лето длинною в Желание. 

 Затерянный город пленял девочку больше и больше, с каждым красным закатом она все сильнее влюблялась в нестареющий город. И в синих Горах средь волшебных стен Девочке нужно было только Желать... 

 Но однажды, когда очередной рассвет накрыл розовым шлейфом неспешно оставленный след, Девочка оглянулась. И не было ни привычно радужной россыпи секунд, ни ярко-теплого Лета...
 Девочка видела сон. Дитя синих Гор редко спит, и горные сны приходят тогда, когда пожелают прийти, но заснув среди волшебных стен затерянного города, вдруг, невзначай, рожденная вековыми Горами увидела сон Человека...
 
 Раз в тысячу лет синие Горы позволяют родиться средь волшебных стен затерянного города человеческому существу. В подарок, в надежду, каждый из них получает то Лето... Лето, которое никогда не кончается, Лето, которое нужно ЖЕЛАТЬ...         

Раз волна, два волна, - считала девочка завитки на кучерявой голове океана. Раз девочка, два девочка, - считала Луна отражающуюся в волнах девочку. Тихо покачивался деревянный плот, и волны перекидывали его поближе к Луне. Каждая девочка с Лунного Острова одаривалась волшебным плотом, если вдруг ей захочется посетить его хозяйку. И в эту ночь океан послушно поднимал вверх свои волны, словно ступеньки, все выше, выше, и выше, ближе к Луне. Черное небо раздаривало воде свои звезды, и те скользили по зеркальным ступеням волн, послушно вливаясь в маленькие ладони.
 Девочка пела песню, которую должна была подарить Луне при встрече. И нужно было хорошо подготовиться, ведь если Луне понравится, то на Лунном острове продлится лето, и каждую ночь на небе будет видно все-все-все звезды, пока Луна помнит подаренную ей песенку и напевает ее по ночам. Слов в этой песне не было, жители Лунного острова никогда не пели Луне песен со словами, потому что в словах никогда не умещалось то, что они хотели ей сказать.
 Океан не спешил привести девочку к хозяйке Лунного острова. Ему нравилась голубоглазая девочка и ее песня, и как щекотно и тепло в ее ладонях, которыми она гладила волны. И она тоже никуда не торопилась. Волны подменяли друг друга, поднимая плот на головокружительную высоту. И там, наверху, откуда было видно и Лунный остров и сам океан, покуда взгляд не утонет в чернеющей ночи, голубые глаза отражали Луну и топили влюбленный в них океан в своей глубине.
 Белое платьице развевалось на легком ветру, словно парус корабля, впервые услышавшего запах моря, и собирало тепло от Луны. Свет звезд отражался от белого платья, и океан смотрел на розовые щеки с ямочками, заставляя их содрогаться от смеха, тихонько подбрасывая волнами плот.
 И вот, когда за облаками не стало видно ни Лунного острова, ни воды, океан последний раз подбросил волшебный плот с девочкой высоко-высоко, туда, где живет Луна.
 Лунный дом был просторным, там было так светло, что девочке пришлось зажмурить глаза. Луна предложила расположиться поудобнее и после знакомства сразу же приступить к самому приятному - послушать песню. Так много нужно узнать друг о друге, а на слова даже в огромном, бесконечном доме Луны нет много времени...

 Волшебный плот недвижимо стоял перед хозяйкой Лунного острова. Девочка поджала ноги, внимательно посмотрела на любимую хозяйку любимого острова и запела. И как только раздались первые нотки ее голоса, в доме Луны начали раздаваться другие звуки. Один за другим в пение включались звезды неподалеку, пролетающие астероиды и кометы. Девочка начала сбиваться, ведь ее мелодия, подготовленная заранее, теперь уже не принадлежала ей одной, и менялась до неузнаваемости без ведома самого автора. Вместо одного голоса раздавался целый стройный хор, и девочка старалась не отставать и не потерять свою мелодию  уже насовсем. Она пела и сбивалась, сбивалась и пела, а Луна отчего-то улыбалась в ответ, и будто в знак согласия кивала девочке своей серебристой седой головой. Девочка старалась угодить Луне и теребила в ладошках полы своего платья. Ее звонкий серебристый голос чуть дрожал и переливался теми оттенками чувств на щеках, что обычно не редки в душевных беседах. А Луна была улыбчиво спокойна, лунный дом Звучал, и даже волшебный плот не оставался безучастным к всеобщему восхитительному хору.
Посланница Лунного острова забыла свою приготовленную мелодию, она просто пела песню без слов. Песню, в которой умещается все, что не может уместиться во времени...

 Лето на Лунном острове продлится долго, и каждую ночь на небе будет видно все-все-все звезды, и Луна не забудет подаренную ей песенку, и снова и снова напевает ее по ночам. Белое платье снится океану. И черное небо роняет в воду звезды в надежде быть пойманным в теплые детские ладоши. И Лунный остров заглядывает в голубые глаза и слышит ту песню, что услышало детское сердце... И в такт ему вторит и Лунный остров, и океан, и черное небо, полное звезд, и Луна...
      Девочка в белом платье вернулась и встречает Рассвет... 

однажды кошка сидела у окна и наблюдала за полетами птиц. она любила сидеть и смотреть, но в этот раз кошка решила, что пора бы что-нибудь сделать, слишком скучно дома и слишком голубое небо за окном, чтобы сидеть сложа хвост в такой день!
и кошка открыла свой шкафчик, достала запылившийся за зиму зонтик и решила наконец полетать, так же как птицы. сомнения, обуревавшие кошку все время, наконец отпали, и открыв окно и зонтик, кошка решительно и плавно прыгнула вниз.
подул ветер, зонтик понес кошку вверх, куда-то в сторону, но она ничуть не испугалась, она лишь махала хвостом ветру, в знак одобрения. кошка поднималась все выше и выше, и ее бесстрашию удивились даже птицы! голуби, которые раньше обходили кошку стороной, с почтением смотрели на нее и кивали своими головами. кошка держалась крепко и такими же голубыми, как небо, глазами смотрела вперед. ветер тихонько покачивал зонтик, и снизу, наверно, казалось, что это не кошка под зонтиком, а большой оторвавшийся от земли цветок. кошку все относило от дома, она решила попутешествовать, доверившись ветру. и тот нес смелую путешественницу туда, где пахнет свежей травой и цветами, туда, где встречаются ветры и обмениваются самыми чудесными ароматами земли... ветер решил доверить кошке тайну, и бережно нес ее по своим волнам навстречу закату, в место, где встречаются ветра.
кошка, известная секретница, конечно, не скажет, что доверил ей ветер, и в какое такое дивное место он ее отнес. но только доподлинно известно, что после этого случая кошка стала часто отлучаться из дома, зажимая в лапах зонтик, и что ее часто видят на соседских крышах. а голуби даже утверждают, что зонтик - это маскировка от любопытных глаз, и что она вовсе им не пользуется, разве что от дождя...
летающие кошки... разве такое бывает?!
конечно!
пишите адрес, где посмотреть! - *данные стерты службой контроля над безопасными полетами кошек*

:)))

- ну прыгай, смелее! о небо еще никто не разбивался!
Той, кто не боится разбиться о небо.
Спасибо, коша :)

Шоколад занимал на кухне особенное место. В сущности, любое место, где лежал шоколад, становилось особенным. Потому как где бы он ни появлялся, ему уделялось больше внимания, чем кому бы то ни было. Ни итальянским макаронам, ни свежевыпеченному ароматному хлебу, ни даже чудеснейшим заморским приправам не доставалось и толики той славы и популярности, коими пользовался шоколад. Все кухонные обитатели любовались и завидовали ему.

Он никогда не задерживался на кухне надолго, что среди кухонных жителей было особенно почетно. И только у шоколада было такое заманчиво шелестящее платье, такие манящие серебристые звуки, возвещающие о скорых улыбках взрослых и счастливо-перепачканных лицах детей. Если бы кухня была королевством, то шоколад вполне мог бы занять там должность короля. Он был единственным жителем кухни, который частенько покидал ее пределы, чего не удавалось сделать в этом доме ни одному другому представителю кухонных жителей. Даже вкуснейшие пирожные, изредка приносимые французом-поваром, и спелая клубника не удостаивались такой чести. И потому шоколад всегда был одним из самых любимых рассказчиков. У него всегда имелось множество историй, которые он мог поведать своим съедобным соседям. И в зависимости от того, кем и откуда была плитка шоколада на этот раз, кухонным жителям приходилось выслушивать совершенно различные истории, каждый раз в разной, присущей данному виду и происхождению шоколада манере.

Как только из принесенного из магазина большого пакета с продуктами показывалась плитка шоколада, как тут же стоящая на столе солонка соли вытягивалась в струнку, пакет со спагетти заваливался на бок, а банка с чаем норовила открыться, чтобы получше разглядеть, какого сорта и породы их новый именитый сосед. К примеру, шоколад с изюмом слыл добряком, шоколад с орехами казался кухонным жителям задумчивым и серьезным, горький шоколад смело записывался в ряды чопорных и самовлюбенных. Шоколад из Англии мало говорил и слыл одиночкой, французский шоколад говорил слишком много и с явным акцентом, а шоколад американский любил покомандовать. Эти характеристики вкуснейшие кухонные жители составили сообща, но каждое очередное появление шоколада вызывало у них трепет. Никому не было точно известно, чего ждать от него, и какие истории хранятся под его сладкозвучной фальгой. 

На этот раз доверху наполненная продуктовая сумка представила кухонным жителям ни больше ни меньше как Молочный Шоколад. Без изюма и орехов, без клубники и рисовых хлопьев, без французского и какого-либо другого иностранного акцента. Занимая на столе место где-то между банкой ананасов, пучком свежего лука и упаковкой грибов, Молочный Шоколад молча взирал на окружающую его обстановку. На стол выгружались гастрономические привычки и изыски, невиданные яства и завсегдатаи. Солонка соли, к своему глубокому сожалению, не смогла рассмотреть ничего. Молочный Шоколад уже окружили любопытствующие новоприбывшие. А пачка спагетти, как и обычно, перевернувшись на бок, шепотом сверху информировала соседей о том, что видит. Разглядеть удалось совсем не много. Молочный Шоколад был одет в яркое разноцветное бумажное платье, только какие рисунки украшают его одеяние рассмотреть сверху не удавалось. Кухню наполнили перешептывания и разговоры сторожил с новобранцами. Обсуждение местных порядков, новые знакомства, рассказы свежих оливок об Испании, оранжевые щеки мандаринов и выкрики глуховатых маринованных огурцов наполняли воздух разноцветными ароматами, а Молочный Шоколад - изумлением. Он слушал доносящиеся, казалось, отовсюду разговоры, и молчал.
 
Потрескивание синего газового цветка возвещало о скором чаепитии. Прозрачное платье пачки печенья хрустело в предвкушении полдника, конфеты в праздничных нарядах источали ароматы маленького домашнего праздника. Карамельный запах свежезаваренного чая повесил в воздухе невольную благоухающую тишину. "Совершенство...", - пронеслось в головах созерцающих кухонных жителей, и вздохи восхищения дополнили негласную Симфонию Праздника. Ведь для каждого кухонного жителя нет ничего прекраснее и желаннее, чем сделать человека счастливым...

Никто из них не знал, куда направится подаренное счастье за пределами кухни, но это было неважно. В копилку самых приятных воспоминаний и подвигов кухонных жителей складывались секунды и минуты наибольшего счастья, подаренного людям в стенах кухни. И самые мимолетные улыбки, и долгий непрекращающийся смех за вкусным обедом-полдником-ужином наполняли сердца кухонных жителей ванильного запаха и янтарно-медового цвета блаженством.
Вот и в этот раз, когда полдник с чашкой чая, печеньем и конфетами закончился, довольная пара хозяев поспешила покинуть кухню. Привычным жестом стянув с обычного места плитку шоколада, владельцы съедобного царства скрылись с глаз его обитателей. Молочный Шоколад, лежа на боку в теплой ладони, жадно рассматривал невиданные никем из его соседей владения. Каждый пройденный метр он старался запечатлеть в своей памяти в самых мельчайших подробностях. Нет, он вовсе не собирался потом кичиться своими приключениями и знаниями перед удивленными соседями, он просто хотел понять и запомнить все окружающее так хорошо, как только это было в его силах. Несколько комнат квартиры казались Молочному Шоколаду необъятными, каждый пройденный в руке хозяина метр прибавлял ему месяц, если не больше, к имеющемуся возрасту. К тому моменту, как Шоколад положили на журнальный столик, он чувствовал себя ошеломленным и совершенно счастливым. Два огромных окна впускали в комнату море света и солнечных зайчиков, фотографии на стене, казалось, улыбаются и оживленно подмигивают Шоколаду и его счастливому созерцанию. Рядом на столике лежали ручки и бумага. Молочный Шоколад поздоровался, и те ответили. Под звуки чудесной музыки и разговоры хозяев Шоколад и Ручка обменивались вопросами и ответами.
- Чем Вы занимаетесь? - спросил у Ручки Шоколад.
- Мы служим у хозяев для записи их мыслей. Они пишут сказки, - отвечала Ручка.
- Сказки?! Однако, кто бы мог подумать..., - задумался Молочный Шоколад.
- Да. А что в этом удивительного? Собственно, именно для этого мы и рождаемся, - чтобы записывать их сказки и делать счастливыми тех, кто их прочтет, - уверенно продолжала Ручка.
- Вы так думаете? Хмм... А вот мои соседи, кухонные жители, убеждены в том, что они рождаются, чтобы во время полдников и ужинов делать счастливыми всех участвующих. Как Вы думаете, им это хорошо удается? - спросил Шоколад.
- Разумеется! Вы, наверное, новенький, раз сомневаетесь. И разве Вы не знаете, что Вас, семейство шоколада, создают именно для этого - дарить счастье и радость?
- Конечно, знаю! Вот только я сам только что сошел с шоколадного конвейера, и не видел еще совсем ничего... И потому я думаю, что я еще не готов растаять в чужих руках. Я непременно сделаю это чуть позже, - радостно и уверенно держал ответ Молочный Шоколад.
Ручка и Бумага удивленно переглянулись. Они видели много представителей шоколадной братии, но таких речей не слышали никогда.
- Знаете, у меня даже дар речи пропал на мгновенье, и я будто забыла, что я - кладезь ответов и вопросов... Как-то хозяин подчеркивал мною строки в древней книге мудрых изречений, и там было сказано: "Пуст тот сосуд, что не жаждет поделиться до дна", - нашлась, наконец, Ручка.

Шоколад надумал, что возразить на это, но не успел вымолвить и слова, - хозяин начал разворачивать его красивую одежку. "Щекотно!", - кричал Молочный Шоколад, заливаясь от смеха. Отломив небольшой кусочек от плитки, хозяин положил его в рот, и, причмокивая, принялся нахваливать его вкусовые качества. Кусочек Молочного Шоколада таял во рту, распространяя по телу приятную сладкую теплоту, и хозяин принялся танцевать в такт играющей "Фее Драже". Ручка и Бумага торжествующе смотрели на Молочный Шоколад, уж тут-то он должен был понять свое предназначение! И кому как не им было знать, что будет после танца. Молочный Шоколад молча улыбался увиденному, ему, несомненно, льстили и наглядная особенность его происхождения, и произведенный эффект. И когда вдохновленный хозяин сел за столик и взял в руку Ручку, радость Молочного Шоколада стала совершенно неподдельной. Еще бы! Он вдохновил хозяина на написание сказки!
Пока Ручка выписывала на Бумаге словесные формы, Молочный Шоколад наблюдал с большим интересом. Он впервые видел и буквы, и подаренное им, пусть даже и        несознательно, счастье. Ручка все трудилась и трудилась. За окном уже начало темнеть. Вдохновленный хозяин писал и писал, а Шоколад тихо лежал рядом. Он успел разглядеть всю комнату, и ему стало скучно. Ручка и Бумага были заняты и не обращали на него внимания, хозяин был молчалив и увлечен сказкой. В углу потрескивал огонь в камине, и Молочный Шоколад, отрешившись от мыслей, созерцал рыжее пламя. Наконец  хозяин удовлетворенно громко выдохнул, положил Ручку на стол, сложил исписанную Бумагу стопками, и откинувшись на спинку дивана,  закинул руки за голову и, зажмурившись, улыбнулся. Бумага бережно хранила подаренное вдохновенное тепло рукописных букв, Ручка пыталась отдышаться и с нескрываемым удовольствием кряхтела, устав от столь приятной и с нетерпением ожидаемой работы. 
- Это потрясающе! – сказал Шоколад, внимательно рассматривая новых приятелей.
- Что именно? – спросила Ручка.
- Ну то, что вы делали сейчас, все это…написание сказки, ваша преданность делу, азарт и счастливая поглощенность творческим процессом… Сосредоточенность и в то же время такие изменившиеся мягкие черты лица хозяина...меня заворожили на какое-то время… И несмотря на то, что никто не обращал на меня внимания, я был рад стать свидетелем этого, - отвечал Шоколад.
Ручка была сбита столку таким подробным анализом и вдохновением Молочного Шоколада, и особенно, последним его замечанием. В ее голове пронеслись мысли о его неблагодарности и даже, в какой-то мере, неповоротливости. И она продолжила диалог.
- Знаешь, твои соседи, достопочтенные жители кухонного царства, были бы счастливы увидеть своими глазами и пару секунд того, что видел ты, и ощущать свою причастность к этому… И ты, конечно, осчастливишь их рассказом из первых рук о том, что происходит здесь? – с некоторой обидой говорила Ручка,  то и дело наклоняясь вниз для пущей убедительности.
И пока Шоколад собирался с мыслями, на столе раздался смех. Бумага, хранившая сказку, вмешалась в разговор тихим хихиканьем. Она смеялась, и белые листы подпрыгивали то верхними, то нижними углами. А буквы, казалось, плещутся в своей белесой колыбели, словно бумажные кораблики в горном ручье. Хохот ее все нарастал, она думала о чем-то своем, и комната оглашалась то смело разбрызгивающимся «ха-ха», то тихим, нарастающим «хи-хи».  Смех накатывал волнами, и казалось, что Бумага вот-вот разлетится по столу и полу всеми своим «парусами» веселья.
- Вы оба невероятно забавны! – наконец смогла сказать Бумага, заливая румянцем свежие округлые буквы на своей спине и животе. Ручка слишком много читает и слишком многого хочет… Но ей по статусу положено. И Шоколад невероятно мил в своем заблуждении относительно обездоленности по части внимания. Странно слышать это от, пусть и некоронованного, но Короля Кухонного Царства , - добавила она и снова засмеялась, невольно сворачиваясь в свиток .
- Ну почему ты смеешься?! Я не понимаю, что здесь «милого» и уж тем более «забавного»… Ты как всегда слишком снисходительна, дорогая подруга! – заявила ей Ручка, подбоченившись.
- Охо-хо, прошу тебя, друг мой, не надо этой строгой позы, иначе я буду смеяться до утра! – и Бумага прикрылась от Ручки верхним листком, чтобы не провоцировать себя на новый приступ смеха.
В тонком листке Бумаги, просвечивающимся с другой стороны ярким светом камина, Молочный Шоколад разглядел буквы. Он не умел читать, но знал, что в этих начертаниях таится волшебство, сказка. И забыв, что и кому он хотел возразить, Шоколад просто смотрел, пытаясь понять, что зашифровано в буквах.
- Иногда мне хотелось бы знать, куда летит написанное нами дальше. Видеть лица, глаза, читающие эти строки, знать, кому адресована радость, рождающаяся здесь…, - сказала задумчиво Ручка, наблюдая устремленный в листок Бумаги взгляд Шоколада.
Но тот не мог понять, о чем говорит Ручка, равно как и то, о чем смеялась Бумага. Молочный Шоколад в этот день впервые поделился собой с хозяином, и подаренное им счастье было неожиданным и невольным для него даром другому. Восторг, который испытал Шоколад, был восторгом новизны, но не предвестником счастья делиться.
- Пока ты даришь счастье тем, кто готов стать счастливым, но не тем, кто ждет счастья и не знает что это..., - внимательно смотря на Шоколад, сказала Ручка.

Все трое замолчали. Бумага наслаждалась послевкусием любимых чернил, Ручка, лежа на боку, вспоминала особо понравившиеся фразы из свеженаписанной сказки, а Молочный Шоколад размышлял над событиями дня и ощущал в себе самом некую непонятую  горчинку, которая диссонансом вплеталась в состав его цельного сладко-молочного Я.

 Утро застало Молочный Шоколад на кухонной полке. Солнечный зайчик прыгал по его лицу и пузу, предлагая немедленно возрадоваться новому, полному яркого света, дню. Каждое утро лучикам солнца не терпелось разбудить кухонных жителей, чтобы у тех было побольше счастливых минут до заката. Лениво потягиваясь, переворачиваясь сыпучими, скрипучими и шелестящими боками, сонные жители кухонного царства жмурились от назойливых непоседливых солнечных зайчиков. Зевая и поправляя смявшиеся платья, просыпались к завтраку клубничные пирожные и спрятанные в коробку засахаренные дольки апельсина. Никто не мог себе позволить явиться к Завтраку в неподобающем виде. Каждый из обитателей кухни считал своим долгом предстать к одному из главных событий дня при полном параде. И не важно, принимает ли он непосредственное участие в Завтраке или нет.
Завтрак, по глубокому убеждению кухонных жителей, способен повлиять на предстоящий день хозяев. И потому к Завтраку всегда было особенное трепетное отношение. Ведь каждый подданный кухонного царства знал, что подаренное за завтраком счастье отправится за пределы дома,  и это осознание порождало особое ощущение ответственности.
Все приготовление и прихорашивания соседей молча наблюдал Молочный Шоколад. Он смотрел сверху вниз со своей полки и не говорил ни слова. И соседи также не решались нарушить его молчаливое созерцание. Конечно, каждому было интересно, как он оценивает их самих и происходящее перед Завтраком. Кто-то конфузился с мыслью о том, достаточно ли ответственно он подходит к делу по мнению Шоколада, или не дотягивает до нужного уровня с его точки зрения. Кто-то старался, чтобы Шоколад заметил, как он старается, и отметил хотя бы про себя его бдительность. Кто-то недоверчиво поглядывал на Шоколад, памятуя о бывавших здесь снобах и зазнайках шоколадного семейства. А сам Шоколад просто наблюдал, не чувствуя себя ни частью сего процесса, ни его инородным элементом, ощущая интерес как самую большую часть имеющих место эмоций.
Завтра начался традиционно. Сонный хозяин по своему обыкновению поставил чайник, медленно прошелся руками по содержимому полок, и как всегда, выбрал для завтрака что-то из сладкого. Чашка чая ощущала особую гордость, ведь именно с нее неизменно  начинался день вот уже несколько лет. Ароматная струйка пара из чашки заставила хозяина о чем-то задуматься, и он погрузился в молчаливое отрешенное чаепитие. Кухонные жители затаили дыхание.
Наконец хозяин поставил пустую чашку и, не тронув ничего со стола, быстрым шагом покинул кухню. Никто из кухонных жителей никогда не мог понять, что это значит, хорошо это или плохо. Но к каждому завтраку торжественно готовились. В этот раз, как это иногда бывало, кухонные жители взгрустнули. Завтрак в полном смысле этого слова не состоялся, а они так старались сделать утро счастливым…
По дому разливалась тихими волнами музыка. Она плескалась о двери, стены, стулья и полки,  сплеталась с лучами солнечного света, заливала разноцветными нотами грусть подданных кухонного царства и накатами аккордов наполняла их блаженством.  Ничто не делало кухонных жителей таким же счастливым как музыка, исключая, конечно, торжественные минуты завтраков, обедов и ужинов. Музыка усиливала движение откуда-то из глубин дома, она лилась небрежно и естественно. И когда кухня полностью наполнялась ей, оставляла своим слушателям послевкусие нестройных клякс богатой нотной палитры или ритмичные черно-белые кисло-сладкости, оседающие где-то в ушных раковинах или даже глубже…
«Совершенство…», - выдыхали в тишину кухонные жители. И грусть уходила, уступая место бликам солнечного света и ожиданию следующих, непременных торжественных минут…
Молочный Шоколад жадно слушал и впитывал звуки вместе со всеми, он закрыл глаза и пытался найти новым, подаренным музыкой, ощущениям место в себе. И когда ему показалось, что есть местечко для этих прекрасных звуков и непроизвольно рождающихся образов, невиданных им ранее, он тут же натыкался на то самое, рожденное вчера, что-то твердое, но ускользающее нечто горького вкуса. Это что-то искусно вплелось в Шоколад и не давало наполниться этими приятными новыми состояниями. «Знать бы что это и вырвать раз и навсегда!», - думал он об этом мешающем ему нечто горьковатого вкуса. И в тот момент, когда казалось, что он вот-вот поймет, в чем причина появления этой чужеродной для Шоколада горьковатости, кто-то из соседей решился нарушить молчание и спросил:
- Молочный Шоколад, скажите, а что вы видели вчера, там, в доме?
«Ну уж нет! Ну почему именно сейчас?! Я вообще не желаю откровенничать, вас тут слишком много!», - подумал тот, но ответит иначе:
- Эээ…ммм… Не уверен, что смогу оправдать ваши ожидания, и слепить тот рассказ, который вам нужен… В целом, советую самим там побывать… Да, - заявил он.
Кухонные жители замерли. Они не могли понять, издевается ли Молочный Шоколад над ними, зная, что они не могут подобно ему покидать стены кухни, или же он сноб и набивает себе цену, или перед ними какой-то новый сорт шоколада, раскусить который им еще только предстоит. Его слова вызвали интерес и удивление, и вопрошающий продолжил.
- Как вам должно быть известно, мы не появляемся за пределами кухонного царства. По праву рождения эта привилегия принадлежит вам. И, в сущности, только вы и можете рассказать нам, что там, за стенами, счастливы ли наши хозяева и там…
- Предельно счастливы по моему мнению. Хозяин пишет сказки, - спокойно ответил Шоколад.
Кухонные жители оживились и зашевелились, они были счастливы услышать даже такую малость, что в целом все хорошо, и даже пишутся сказки. Всеобщее возбуждение и вдохновение удивили Молочный Шоколад. Он наблюдал за воцарившимся праздником с танцами на полках так, словно это что-то совершенно неестественное.  А молчаливое удивление и неучастие Шоколада во всеобщем празднике непосредственные его участники списали на то, что тот «чего только уже не повидал» и не стали расспрашивать «мудрого» созерцателя дальше.
Шаги по направлению к кухне заставили всех умолкнуть. Быстрым движением руки с полки был стянут Молочный Шоколад. И снова теплая ладонь обещала ему полный впечатлений день. Снова оказавшись на столе в комнате, Молочный Шоколад радостно поприветствовал Ручку и Бумагу. Те также были рады видеть его снова, и пока хозяин был занят гостями, стали расспрашивать Молочный Шоколад о том, как прошло его утро. И тот стал рассказывать о чудесных солнечных зайчиках, музыкальных откровениях и полном ванильных благоуханий несостоявшемся завтраке, странной грусти соседей и их счастливых плясках от одной единственной его фразы.
- Это все прекрасно! И какие у тебя планы? – спросила Ручка.
- Что значит, какие планы? Ну какие у меня могут быть планы? Я хочу жить и познавать, наслаждаться жизнью, ведь она так коротка! – отвечал Шоколад.
- Вот именно, что коротка, а свое предназначение ты так и не понял, - парировала Ручка.
- Ну что же мне дураком жизнь проживать? Ждать завтраков, обедов и ужинов? – спокойно ответила Шоколад.
- Одно другому не мешает, - подмигнула Ручка.
- Выше головы я все равно не прыгну. Всему свое время, - заметил на это Шоколад.
- Какая «мудрость», однако. Как-то выписывали мной пословицы для одной сказки, и там было сказано: «Говорит умно, а зад в навозе…», - продолжала Ручка.
- Ты слишком много читаешь, вот что, - подмигнул ей Шоколад.
Бумага снова хихикнула. На этот раз на столе ее было чрезвычайно много. Огромные исписанные кипы листков с буквами лежали на столе ровными стопками. Хозяин с гостями сели вокруг стола и принялись раздавать друг другу кипы листков. Отвесив комплимент красивому наряду Молочного Шоколада, гость отломил от него кусочек.
- Ты вот на вкус попробуй! Обалденно! – говорил хозяин.
- Ммммм, - довольно промычал гость, оценив кусочек плитки на вкус. Действительно, превосходно! – сказал он.
Тут же еще несколько рук протянулись к Шоколаду, и каждый отломил себе по кусочку.
- Прекрасно! Изумительно! Очень вкусно! –  и работа пошла веселее.
Гости что-то подчеркивали и писали на листах бумаги, прерывисто и заливисто смеялись, морщили лоб и сдвигали брови. Хозяин, казалось, был совершенно доволен происходящим, и также, отломив себе кусочек Шоколада, сказал с улыбкой, глядя на него: «А все благодаря тебе…» . Молочный Шоколад на глазах таял в размерах, он пытался понять, о чем говорит хозяин, но ни одной толковой мысли его не посетило. Ручка подмигивала ему откуда-то из-под большого и среднего пальцев гостя, а Бумага несколько раз пыталась что-то сказать Молочному Шоколаду, но ее то и дело переворачивали, и доносились только какие-то отрывистые звуки. Фольга мешала Шоколаду рассмотреть, что там такое в листах Бумаги, и хотя читать он не умел, надеялся понять, что там такое. Почему-то ему казалось, что там отгадка, решение вопроса появившейся из ниоткуда горечи…
- Горчит немного… - сказал один из гостей, доедая последний кусочек полюбившегося шоколада.
- Разве?? – недоумевал хозяин. А я и не заметил… Ну что, решили с чего начнем?
- Да. Вот эта сказка пойдет первой:
«Шоколад занимал на кухне особенное место. В сущности, любое место, где лежал шоколад, становилось особенным. Потому как где бы он ни появлялся, ему уделялось больше внимания, чем кому бы то ни было…»

- А все благодаря тебе, сминая пустое красочное платье Молочного Шоколада, сказал хозяин...
 

Горная речушка поспорила с облаком о том, кто быстрее. Облако утверждало, что оба они не достаточно быстры, а горная речушка была уверена в том, что она быстрее медлительного неспешного облака.
- Я успеваю пробежать сотни метров, обходя камни, пороги и повороты, а ты будто неподвижно висишь и никуда никогда не торопишься! - говорила речушка облаку.
- Да, однако ты всегда видишь меня и у камней, и у порогов, и у поворотов. Так зачем мне делать вид, что я куда-то тороплюсь? Я все успеваю..., - медленно отвечало облако.
- Тебе должно быть скучно! Смотри, как бурлит вода, сколько чудесных звуков движения... А ты? Что у тебя? Тишь да гладь, какая скука в самом деле! Уверена, что в забеге на пару километров выиграю я, - поблескивая волнами говорила речушка.
Облако согласилось участвовать и сказало:
- Не думаешь ли ты, что наша скорость сегодня не будет больше обычной? Ведь сила ветра все та же, да и у тебя никаких перемен.. Так с чего бы нам бежать быстрее, хоть сто метров, хоть тысячу?..
И облако было совершенно право. Спорить можно было разве что на количество нетерпения, и речушка в этом одержала бы несомненную победу. И потому, когда был объявлен старт, облако, как и обычно, прогуливалось по небу, а речушка торопилась, набрасывая волны на встречающиеся камни и коряги и подбрасывая к небу брызги.
- Смотри, какие бриллианты ты подбрасываешь вверх! - смеясь нетерпеливым летящим вверх каплям прикричало облако.
- Ты нарочно меня отвлекаешь! - брызнула наспех в ответ речушка, пробегая где-то под очередными зелеными ветками.

Синее, до рези в глазах, небо находило отражение в миллионах составляющих неторопливое облако капельках и в волнах и брызгах речушки. И его синева не менялась от скорости двух приятелей. Дойдя до финишной прямой одновременно речушка и облако засмеялись. Речушка смотрела на синее небо, задрав кудрявую волнистую голову вверх. Облако, склонившись, смеялось в ребристое водяное отражение своего синего дома. Речушка снова убеждала в том, что нужно торопиться, облако снова с улыбкой соглашалось на пари, а небо негласно обещало им "завтра", где можно каждой каплей отразить его синеву...

«Вперед, вперед, вперед!», - проговаривал про себя порыв ветра. Прокатываясь во верхушкам деревьев, цепляя зеленые ветки, листья; спускаясь вниз к широченным полянам цветов, поворачивая бутоны; по желтому песку, перекатывая песчинки; по ручьям и реке, причесывая волны, не считая все то, к чему удалось прикоснуться,

перекидывая встреченные запахи дальше и не оставляя ничего в себе, порыв ветра стремился к горизонту, и только повторял: "Вперед, вперед, вперед!".

Опрокидывая небо и вскидывая Землю в непрестанно качающейся воздушной голове, порыв ветра не видел ничего кроме цели - прикоснуться и шелохнуть все, что встретится на пути к горизонту, и достигнув его, устремиться на поиски горизонта нового.

Там, где рождается порыв ветра, на стыке Движения и Времени, нет никакой другой силы, кроме силы тяготения к горизонту. Как булыжник под силой притяжения Земли неизменно падает вниз, так порыв ветра неизменно стремится вперед к горизонту.

Но горизонт никогда не дождется стремящегося. Ведь ни один порыв ветра никогда еще не становился настолько долгим, чтобы Движение перекрыло Время. И никогда еще тандем Времени и Движения не создавал ничего вечного. И пока порыв ветра, появляясь в бесчисленных точках земли, бесконечно перекидывает встреченные запахи, бесчисленное множество горизонтов готово неподвижно ждать то, чего не произойдет

никогда.

И каждый раз, неожиданно растворяясь в неподвижности, порыву ветра не остается ничего, кроме как вспомнить листья, бутоны, песчинки и волны, небрежно и наскоро пройденные, или запахи, без имен и секунд. И Время снова и снова согнет Движение в кольцо, и каждый горизонт, доступный для глаз, ляжет окаемкой по другую от порыва ветра сторону кольца, щедро даримого каждому готовому снова и снова рождаться на стыке Движения и Времени...

Зарождаясь где-то сначала в наливающихся дождем облаках, затем в ливне, ниспадающем

в океан, а затем и в его недрах, будущая волна ждала, когда же ей случится

сделать самое главное - прокатиться по поверхности океана. "Больше секунды, больше

секунды, больше секунды!", - просила она сначала у облака, потом у ливня, а потом у

океана. Больше секунды на язык человека  можно было бы перевести как

"всё", всё, что возможно, и всё, что нужно. Об этом мечтала будущая волна.

Прокатиться по океану с размахом, да не коротенько так, а больше секунды!

Океан был не против пары секунд. В первом же подходящем шторме будущую волну

оформили в самую что ни на есть настоящую, нарядили высотой аж в полметра и, не

жалея положенного для таких случаев импульса, резво вытолкнули на поверхность. И

если уж в этот торжественный долгожданный момент о чем-то думать, то очень-очень

быстро. И волна подумала. О том, что она не самая маленькая, о том, что рядом есть

огромные волны (вот досада), и, естественно о том, чтобы торжественно катиться

"больше секунды!".

Как мы уже говорили, океан был не против пары секунд. Но к сожалению, ни о чем

больше волна не успела подумать... Может и не надо было вовсе...думать-то...в такой

долгожданный и торжественный...момент... 

 мама, мы все тяжело больны,
 мама, я знаю, мы все сошли с ума

Параллельные миры великанов и карликов сосуществуют в пространстве как буквы "а" и

"б", никто никому мешает, но совмещаться иногда приходится. Кто-то живет в видимом

пространстве, кто-то в невидимом, но это ничего не меняет. Кто-то все равно

умудряется вылезти локтем, коленом или даже головой из своего пространства в чужое.

И не то чтобы это кому-то досаждало само по себе... Просто каждый раз получается,

что этот локоть или колено толкают зазевавшегося великана, ну или карлика, а голова

начинает что-то выкрикивать и будит карлика, ну или великана.

Вот так и получается, кто-то случайно проникнет куда не помышлял, а правил-то

не знает... Ну вот сунь раскаленный нож в масло - что будет? Ну или ткни пальцем в

желе - дырка. Вроде ничего страшного, а неприятно... И виноватых-то нет, карлики в

своем мире, великаны в своем, кого куда нелегкая забросила на пару секунд -

попробуй угадай. Где чье колено, где чья голова, кто сам проснулся, а кого

разбудили...

Зазевался карлик, заспался, расслабился.. бац! Вот он, мир, обычно невидимый. Стоит

смотрит, глазами крутит, нюхает, и язык вон высунул. И кто там первый "а" сказал, а

кто "б" - непонятно, да только карлику голову прищемило. Оно и понятно, кричать не

надо было. Залез куда обычно не тянет, разбудил великана, да законы не буквами

писанные, вот тебе и "бэ" - ни туда ни сюда. Оно и ладно, прищемило - так молчи,

так карлик не из понятливых попался, кряхтит, пыхтит, пыжится, а толку - никакого.

Великану не уснуть, карлику обратно не вылезти. Вышел великан, смотрит-смотрит и не

видит, откуда звуки. Оно и понятно, они же в разных мирах-то живут, друг друга

обычно не видят, не научены.

- Да кто орет-то не своим голосом?! - говорит великан, руками шарит.

- Да что за звуки-то!? - испугался карлик, головой вертит.

- А ну выходи! - говорит великан, а самому боязно, не видит же, что там карлик.

- Да как же вылезти-то теперь?! - в панике кряхтит карлик. Басит еще кто-то,

мамочки!

Ходит-ходит великан, совсем рядом с карликом, да не видит его. А карлик застрявший

смотрит-смотрит, да ничего кроме теней да баса не воспринимает. Кричат оба, Воротам

Миров мешают открыться. Этот в свою сторону их силу призывает, а тот в свою. Если б Ворота Миров были пристрастны, так бы закричали, что оглохли бы оба, мол, нечего

фонить, да неписанным Законам Миров мешать исполняться... А так...стоят и ждут, когда по воле случая, а когда по велению разума "а" и "б" вместе заговорят. 
И кто к кому в плен попал непонятно, оба слепые и глухие, а к законам-то всяко приспособиться можно... методом исключения...

На просторах солнечной системы всегда можно встретить что-нибудь необычное... Но вот дельфин, летающий в космическом пространстве - это все же не обычно. А началось все с того, что дельфин Лили любил мечтать. Плескаясь в водах океана он смотрел на ночное небо и...мечтал... Волны, разбегающиеся по поверхности, отражали звезды, и дельфин Лили любил набрать скорость и поворачивая голову то вправо, то влево, плыть в отражении неба и воображать, что он в Космосе. Днем он ждал, когда наступит ночь, а ночью все ждал и ждал, когда звезды пригласят его к себе. И каждый раз он был почти уверен, что вот-вот они спустят ему звездную лестницу, и по ней он выберется в Космос. И там его встретят новые друзья, на которых он так давно смотрит здесь, на Земле, и будут распрашивать, как же он так долго жил там, и почему не прилетел раньше. 

 Повернувшись на спину Лили застыл на воде, в окружении звезд, вверху и внизу. Специально он отплыл подальше от дома, чтобы никто не мешал ему созерцать звездное небо. Тишина, изредка нарушаемая не плеском волн, а перешептыванием звезд (воображал Лили), стирала из памяти дельфина сегодняшний день и наполняла предчувствием чего-то прекрасного. "Ах если бы можно было остановить время! Как чудесно!", - думал дельфин Лили, смотря на светящуюся звезду. Она светилась как-то особенно, и Лили казалось, что она движется. И поэтому он любил притаиться на воде, чтобы разглядеть ее получше и быть уверенным, что звезда не двигается и останется там, где живет он, чтобы и дальше любоваться ею. И каждую ночь одни его ожидания оправдывались, другие нет, но это не мешало Лили мечтать и быть самым счастливым дельфином в океане. Единственное, что его немного огорчало, это то, что звезды живут так долго, так долго-долго-долго, что они не в силах понять, что время дельфина быстротечно, и ему очень нужно поскорее отправиться в Космос, пока он молод и силен. И каждую ночь он ждал, когда же, когда же придет его время, и мечта осуществится. 

 Днем он рассказывал семье и друзьям о том, что видел ночью, и о том, что "раз уж прошло уже столько дней, значит, уже совсем скоро звезды пригласят его в гости". Конечно, ему улыбались, но никто не верил Лили, да и как можно было верить маленькому мечтателю в том, что сами звезды пригласят его к себе!? Это же совершенно невозможно! Однако, у дельфина Лили всегда находились ответы на сомнения близких. Например: "Но ведь раньше верили в то, что океан квадратный! А оказалось, что он квадратный наоборот! Дельфины в космосе - дело будущего!" или "Да вы спать не ложитесь хотя бы одну ночь и увидите, КАК они смотрят! Так смотрят только на дельфинов, которым суждено отправиться в Космос!", ну и так далее. Конечно, доводы Лили были весомыми, опровергнуть эти утверждения можно было только убедившись на собственном опыте в обратном... Но для этого нужно было не спать ночью и очень долго жить (ну чтобы дожить до далекого будущего), что близким Лили было лень делать, и потому они просто махали плавниками и любили дельфина "таким, каков он есть". 

 Однажды вечером Лили тоже махнул плавником в ответ и отправился посмотреть на звезды, как обычно. Он привычно и с удовольствием перевернулся на спину и, притаившись, зажмурил глаза, чтобы после дневных дел настроиться на долгожданные ночные часы. В безмыслии дельфин наслаждался тишиной, как вдруг сильная вспышка заставила его открыть веки. То, что увидел Лили открыв глаза, было не похоже ни на солнце, разливающее свой слепящий полуденный свет по волнам, ни на яркие прожектора людских суден, иногда настойчиво преследующих дельфина... Это было похоже на Млечный Путь с множеством огней внутри, и Лили нашел самого себя среди них, отрывающихся от поверхности океана, все выше и выше поднимаясь к звездам. В мерцании бесчисленного множества огоньков дельфин Лили словно плыл, только вот ему никогда не приходилось плыть не по воде, да еще и вертикально. В этом удивительном движении и соседстве Лили покинул земную атмосферу и вышел в открытый Космос. Земля показалась устремившемуся вдаль дельфину совершенно маленькой, он смог узнать свой океан и некоторые горные массивы, которые раньше видел на карте мира, но теперь почему-то планета казалось ему много меньше, чем тогда, когда он плавал в своем океане, никогда не видя своими глазами, где его конец и начало. Но в сущности, разве мог попасть в открытый Космос тот дельфин, которому Земля казалась бы необъятной!? 

 Лили плыл в потоке, подхватившем его на Земле, и возвращаться ему совершенно не хотелось. Космос был не просто куда интереснее Земли, это была осуществившаяся Мечта, и как каждый, неожиданно получивший давно желаемое, дельфин Лили застыл в немом созерцании, растягивая своим наслаждением секунды как жвачку. Мимо Лили летели метеоры и кометы, а Лили летел мимо скоплений звезд и планет. Земля оставалась позади, а впереди открывались новые и новые величественные картины Космоса. Сколько времени прошло прежде, чем Лили наконец услышал те самые звезды, что полюбил еще на Земле, неизвестно, в Космосе ведь время имеет не бОльшую ценность, нежели на Земле восход на Венере (нет ну конечно, это имеет ценность для таких дельфинов как Лили, но мы-то имеем ввиду обычных дельфинов). Так что прошло бы 10 минут или год - для Лили значения не имело. Когда встречаешь искомую Красоту, время сдает позиции по всем фронтам, - это известно каждому космическому дельфину. Так вот, звезды. Почтительно и сочувствующе подождав, пока Лили сможет оторваться от своего сжавшегося до размеров Вселенной счастья, в определенный момент звезды нарушили молчание. Разумеется, они говорили не на языке дельфинов, и не на языке двуногих homo sapiens, но, раз уж Открытый Космос вместил дельфина, то и тот сможет вместить язык древних космических гигантов. К своему удивлению Лили понимал все, что ему говорят, поначалу ему казалось, что их разговор можно сравнить с секундами, проведенными в прыжке над водой, когда захватывает дух, щекочет в животе, и все, что можно сказать, застревает и тает где-то возле пупка, но потом диалоги со звездами вовсе потеряли всякие ассоциации. Их непохожесть ни на что раскрывалась постепенно, наверное для того, чтобы не шокировать дельфина Лили. Его беседы  со звездами не оправдали ни одного его ожидания. Оно и понятно, ожидания всегда как-то стягивают и искажают возможное в будущем... Те, кто не верят, могут спросить у дельфина Лили - он-то убедился в этом на собственном опыте. То, что и как говорили ему звезды было несоизмеримо больше...во всех смыслах больше того, что он предполагал. И пытаться передать разговоры Лили со звездами на привычном нам языке не представляется возможным. Можно попытаться подслушать разве что. В любом случае, можно сказать, что дельфин Лили не был просто путешественником. Конечно, путешественником он был и будет, но звезды определенно поручили ему какое-то задание, или даже несколько. Возвращаясь на Землю, дельфин Лили где-то осторожно, а где-то вовсе без намеков рассказывал о своих путешествиях. О том, как мечта привела его в Космос, о том, как мала и красива Земля с Урана, о том, как в самом деле прОсто выйти за пределы Земли... И каждый раз он надеялся, что кто-то полетит вместе с ним. 

 Если посмотреть повнимательнее на ночное звездное небо, особенно, если с океана, то можно увидеть дельфина Лили. Кто-то говорит, что это всего лишь созвездие или качующая комета со шлейфом из звездочек, но если вы тоже любите мечтать и полежать кверху пузом на волнах океанах, то вы-то знаете, что это тот самый дельфин, и может быть даже вы с ним знакомы. В таком случае, вы наверняка знаете, что люди в открытом Космосе тоже есть. И вот как ОНИ туда попадают тоже можно узнать у дельфина Лили. Он готов рассказать все секреты тем, кто согласен полететь с ним. Кстати, Лили утверждает, что много раз приглашал в Космос людей, спуская к ним ту самую "лестницу", по которой забрался сам, но почему-то в последний момент большинство будущих космических путешественников отказываются лететь и боятся выйти за пределы земной атмосферы. Вот, от него космограмма, просил передать: "Восход на Венере не замедлил явиться! Прекраснейшее зрелище из всех! Жду. Целую. Лили.".
Что ж, не пора ли собираться...   :))))

Некогда, довольно давно, в одной стране, по воле случая или рока появился один

Человек. Его появления никто не заметил, удивление вызывал разве что его

разноцветный плащ, коих в округе не видели раньше даже и те, кто побывал за

Океаном. Человек не помнил, откуда он, и как он здесь очутился. Открыв глаза утром

он нашел себя стоящим на песчаной дороге близ города. Первые минуты он не мог с

уверенностью утверждать, что он - это он. Так как, опустив глаза, не вспомнил ни  

ладоней, ни ботинок, ни даже своего отражения в реке. Окинув взглядом округу, он не

мог вспомнить ни этого места, ни даже названий для окружающего пейзажа. Горы были

не горами, реки не реками, деревья не деревьями, и ветер не ветром, все вокруг было

незнакомо-говорящим, будто не Человек должен назвать их, а они его. Еще немного, и

Человек услышал бы, что же они говорят, но сзади раздался топот копыт.

- Вас подбросить до города? - спросил человек в шляпе, сидя в телеге.

Человек не понял ни слова из того, что ему сказали. Язык, на котором ему сделали

предложение, был незнаком еще больше, чем Человек мог себе представить, пытаясь

осознать степень своего удивления происходящему. И хотя слова были совершенно

незнакомы, все же он смог понять, что ему предлагают помощь.

- Да, спасибо, - сделав несколько неуверенных шагов к телеге вдруг произнес он на

непонятном для него самого языке.

- Красивый плащ... Где вы его взяли? - оглядев еще раз незнакомца спросил возничий.

Человек снова не понял ни единого слова в отдельности, но то, что его спрашивают

про плащ, он как-то легко осознал. Опустив голову, Человек стал рассматривать

свою одежду. Ни единый предмет в окружающем пейзаже не имел в себе

и сотой доли цвета, хранившегося в плаще. И также как возничий не знал и не мог

назвать ни одного увиденного сейчас цвета, Человек не мог ответить ни единым словом,

знакомым возничему. Он не мог вспомнить, откуда этот плащ, и почему он на нем, и

ответ внутри него самого будто бы позволял лишь ухватить себя за хвост, на

мгновение озарив, и прямо перед тем, как быть оглашенным, снова

выскользнуть из рук. Человек несколько раз пытался прижать ответ к языку, но тот

снова и снова выскальзывал, оставляя ни с чем.

- Не знаю, не помню, - наконец ответил он с удивлением для себя возничему.

Тот ухмыльнулся, но вопросов больше задавать не стал. Но если бы он заметил

замешательство Человека в ответах, неуверенную речь с несомненным акцентом, то

спросил бы, откуда он, и какой из языков - его родной. Но и на это Человек не смог

бы ответить хоть с какой-то долей уверенности. Появляющиеся в его голове явления,

образы, возникающие от столкновения с внешним миром, не находили никаких

ассоциаций, ни с прошлым, ни с настоящим. Человек ощущал их также как впервые

увиденные горы и деревья - как нечто, замещающее и перекрывающее его собственную

реальность, о которой, ввиду яростного наступления незнакомого мира, он также имел

весьма смутное представление. С каждой секундой Человеку все труднее и труднее

давалось вспоминание того, откуда он и почему здесь. Минуты закрывали собой

последнюю надежду вспомнить. Телега двигалась вперед, раскрывая Человеку новый мир

словно скомканный огромный  лист бумаги, медленно отодвигая края, от

середины, с шуршанием и скрежетом непослушного неповоротливого толстого пергамента. И искаженные линии расправляемой бумаги-реальности принимали какую-то форму, сперва

совершенно невнятную, без каких-либо геометрических законов и надежды на их

существование. И затем, расправившись до молчаливого невопросительного созерцания

Человека, форма вливалась в его сознание, оставляя в нем и память о скомканных и

 искаженных линиях, чтобы те не давали ему забыть все вопросы.

И расправляющийся перед глазами Человека мир мог бы показаться ему прекрасным,

привычка жить в нем нашла бы для Человека его первозданную и истинную Красоту. Но

плащ, пожалуй, был единственным в этом мире, кто никак не мог согласиться на

"Истинную Красоту" этого мира никогда, ни сейчас, ни через сотню лет, и конечно, не

мог позволить и Человеку принять такое "откровение" от безысходности привычки. Плащ

не умел разговаривать и внушать мысли, этого было и не нужно. Он мог просто быть, и

этого вполне хватало. Человек смотрел на небо, облака, окружающий ландшафт,

заставляющий современников слагать песни и стихи, вдохновляясь его красотой, и...не

чувствовал ничего, кроме удивления. Плащ, невообразимо яркий, и прозрачный в

местах, куда созерцающее сознание не дерзало взглянуть, не оставлял Человеку

надежды на то, что этот мир станет "его" и лишит желания вернуться. Куда вернуться

- этого Человек не помнил, но невозможность вспомнить лишала его лишь воспоминаний,

но не места, откуда он пришел.

Ворота города привычно впустили очередную повозку. Там, за стенами, возничий

попрощался с Человеком, и тот остался наедине с городом и своей опустошительной

усталостью. Солнце клонилось к закату, но Человеку это не говорило ни о чем, кроме

как о том, что "солнце садится все ниже". И позже новое ощущение в виде желания

уснуть сначала не могло найти себе место, его выталкивали пытавшиеся разместиться в

голове Человека стены города, кишащая людьми площадь, незнакомые сильные запахи,

повсеместные строения и настойчивые взгляды людей. Но потом усталость взяла свое, и

Человек был вынужден остановиться и лечь под городским небом на скамейке одной из

улиц.

Пронизывающий холод заставил его встретить новый день раньше остальных горожан.

Плащ, как оказалось, нисколько не согревал в холодную ночь и не защищал от дождя. Вопрос о том, зачем тогда он нужен, пришел в голову Человеку немного позднее, когда наблюдения за горожанами и заработанные деньги позволили сходить к портному, где и обнаружилось, что невозможно снять плащ, чтобы надеть что-то другое. Это намерение неизбежно приводило к тому, что плащ будто приклеивался намертво к своему хозяину.    

 Время в городе поначалу текло для Человека медленно. Бесконечно долгими ему казались дни и ночи и осторожные взгляды людей. Куда бы он ни пошел, всюду плащ привлекал к нему внимание. Невозможность снять его заставляла Человека чувствовать себя несвободным, но и мысль о том, чтобы расстаться с плащом, лишала его и прошлого и будущего, без которых никакая свобода невозможна. Каждый новый день в стенах города долгое время был для Человека именно «новым» и непохожим ни на один другой. Все, что нужно было узнать для жизни в новом мире, приходило к Человеку осторожно, последовательно заполняя собой отданное вопросам пространство его сознания. Знание, приходящее каждый день, уменьшало страх и тоску, и потому Человек старательно добывал его и быстро учился. Новый мир, в котором он внезапно очутился, с прошествием времени все меньше казался Человеку сложным, непонятным и непостижимым. Скорее наоборот, его разум аномально быстро постигал существующие законы, порядки и системы знаний, и уже через год Человек имел свой дом и уважение многих сограждан. Как и прежде, плащ был всюду с ним, иногда Человек забывал, что тот на нем, но взгляды и вопросы людей каждый день напоминали тот главный вопрос – кто он, откуда? Самым трудным из всего, что приходилось осваивать в новом мире,  было общение с горожанами. Человек никак не мог понять систему, лежащую в основе грамотного и легкого долгосрочного общения с людьми. Он был мил и обходителен, и искренне доброжелателен, но людей порой удивляли и пугали его частое сосредоточенное молчание невпопад и неожиданные монологи, смысл которых ускользал от слушателей. Плащ, носимый Человеком, вызывал в людях недоверие, как все неизвестное, подходящее слишком близко. Интерес, вызываемый плащом и манерой общения, зажигался в некоторых горожанах стремительно быстро, и поддерживаемый новизной, редкой гостьей в этом городе, казалось, не исчерпается никогда. Но как нельзя безостановочно вкушать блюда незнакомой культуры без вреда для желудка, так насыщались и отходили утолившие свое любопытство новые и старые знакомые, оставляя за собой право вернуться, а Человеку надежду на то, что в следующий раз все будет иначе. Но ТО,  что  часто делало Человека несчастным, наделяло его и счастьем, незнакомым никому из горожан. Именно это счастье делало Человека непонятным для окружающих, именно это несчастье отдаляло его от сотен и тысяч удивленных и безразличных глаз, направленных на него. Именно это негласное нереченное знание сродни плащу переливалось неземными красками, которых ни назвать, ни передать. Это оно путает слова, делая их бессмысленными, это оно сближает до атомов и разделяет непреодолимой пропастью, это оно рушит надежду и строит уверенность, дробит на тысячи кусочков и собирает в единое целое, это оно прячется в цветах и наступает в звуках, оно делает Человека ВСЕМ в одиночестве и окружении сотен людей. Возвращаясь и уходя оно приносит Человеку Всё и отбирает Ничего. Оно же стирает Время и ожидание и требует немедленного безотлагательного действия.  И в каждом дне Человека сочеталось не сочетаемое, разделялось не разделяемое, он и каждый его день были как сосуд с водой, борющийся за то, чтобы глина его слилась с водой, а вода с воздухом в сосуде. Знание не открывало Человеку, что именно из этого должно получиться, оно лишь требовало действия, для реализации которого у Человека еще не было ни решения, ни инструмента, во всяком случае, ему так казалось. И именно поэтому Человек ощущал свое пребывание в этом мире как имеющее смысл, никто не остается в гостях навсегда, и каждая задача раньше поддавалась решению, и эту, он был уверен, решит.

Иногда Человек выходил из города, чтобы добраться до места, с которого этот мир начался для него. Он делал это редко, чтобы каждый следующий раз не притуплялось ощущение антогонизма Того, не вспоминаемого мира, и этого, застигнувшего тогда Человека врасплох. Так ему казалось, он становился ближе к дому. Он топтался по песку туда и сюда, в надежде, что его снова каким-то чудесным образом вернет обратно, домой, но этого не происходило, и с надеждой и частичкой прошлой жизни он уходил в город.

- Ты живешь прошлым? – спросил его старый знакомый на подходе к городским воротам.

- Нет, я живу будущим, - с улыбкой ответил Человек.

- Ты узнал, откуда у тебя плащ?

- И да и нет…

- Тут и узнавать нечего, понятно, что тебе его дали дома. Только вопрос в другом – где это было и зачем…

- Ты прав, как всегда,- снова улыбнулся Человек.

- Меня спрашивали, что умеет твой плащ. Я твой старый друг, а ты мне так ничего и не рассказывал. Что он умеет?

- Ммм… сложный вопрос…хотя скорее, сложен ответ… Я не умею летать, исчезать, укрывшись его полами, скорее даже наоборот, - засмеялся Человек.

- Но ведь что-то он должен уметь делать, кроме как отпугивать от тебя людей  и прилипать к тебе словно банный лист!

- Вероятно да, иногда мне кажется, что он живет какой-то своей жизнью… Иногда мне кажется, что он отсутствует где-то, хотя при этом я ощущаю его на себе…

- Ты совмещаешь несовместимое, изъясняйся проще, и тогда людям будет легче понять тебя. Как он может отсутствовать, будучи на тебе?

- Друг мой, я не могу ответить еще точнее. То, что я сказал – самая верная формулировка.

- Ну так узнай, что еще он умеет! Ну спроси у него что ли…не знаю…Проверь, поставь эксперименты!

- Он делает меня тем, кто я есть. Это главное, что мне нужно знать. Как ты не понимаешь, плащ – это не вещь, не элемент гардероба…это что-то…совершенно другое…

- Но может, он знает, как тебе вернуться домой! А ты просто не можешь спросить.

- Когда я вдруг вспоминаю язык, на котором можно вести такие беседы, все вопросы у меня кончаются… А когда забываю, даже если получу ответ, все равно не пойму…

- Как у тебя всё всегда сложно! В таком случае просто наслаждайся жизнью. В этом мире или другом, счастье есть везде, главное – не заслонять его лишними вопросами. Не так ли?

Человек рассмеялся. Ему нечего было возразить на это, ведь то, что сказал старый товарищ, было абсолютной правдой…и абсолютной неправдой, и в границах между двумя правдами можно было так легко запутаться словами, что Человек каждый раз в таких случаях решал просто промолчать и следовать совету, наложив правду друга на свою, как ставят декоративную заплатку на участок ткани, - и жить веселее, и глазу приятно, и спора никакого нет.

Проходя по площади, которая, как и всегда, была наполнена людьми, Человек привычным неторопливым шагом направлялся к дому. Он молча смотрел на окружающий мир, на знакомых и незнакомых горожан, на их смех и громкие глупые споры, на их важные и, по большей части, ничтожные бессмысленные дела, счастливые глаза детей и озабоченные лица взрослых, и ощущал странную, казавшуюся алогичной почти родственную связь со всеми ними, при этом ощущая себя совсем им чужим. Каждый незнакомый горожанин и Человек будто были связаны нитью, и никто не был ему  в полной мере чужим. Это странное ощущение Человек списывал на возможное влияние плаща, едва ли кто-то мог понять это странное чувство, поэтому Человек никому не рассказывал об этом…да и кто бы ему поверил? Слово всегда слабее дела, а дело видимое часто слабее дела невидимого, и именно незнание таких простых в сущности законов и мешало людям понять и его и друг друга, думал он. И оставляя людям это понимание на будущее, он отпускал  уходящих и впускал входящих, не заботясь о том, что настоящее никогда не оправдывает его ожиданий. Будущее было единственным, во что можно было верить безусловно, оно всегда кормит настоящее, верит ли настоящее в него или нет, и Человек верил. Его вера в людей и будущее для них не иссякала даже тогда, когда вокруг все недоумевая крутили пальцем у виска, опускали руки или хлопали дверью. И свою непоколебимую неиссякаемую веру он также списывал на влияние плаща. Иногда ему хотелось от нее избавиться, но это было также бесполезно, как снимать плащ, чтобы надеть сверху одежду по сезону. И двери его дома всегда были открыты для любого входящего, настоящее также было уверено в своей правоте, как и будущее, и на порог ступало все, чем жил сегодняшний день.

- Неужели тебе все это не надоело? Тебе все это точно нужно? Посмотри на себя, на кого ты похож последний месяц, ты в зеркале-то себя не заметишь! Это неправильно, - говорил ему старый знакомый.

И Человек снова рассмеялся, и снова ставил цветную заплатку-правду на износившуюся ткань.

- Ты прав как всегда, всё неправильно, и я не прав, и эта твоя правда мне тоже пригодится, - улыбаясь отвечал он.

И снова старый товарищ неодобрительно качал головой.

Шли годы, складывались десятилетия, город снова и снова вступал в свое Завтра, а Человек все ждал, когда наступит черед его будущего, будущего, где понимание простых законов не применит исполниться, где дверь его дома  не будет тревожить все, чем живет сегодняшний день, где те, кто приходят, останутся навсегда.

Будущее, где, вернувшись однажды на ту самую песчаную дорогу, он снова попадет домой. Будущее, где слово «потерянный» сотрется навсегда, и на смену ему придет «вернувшийся»…случаях решал просто

Рассвет, принес ли ты пробуждение?..
или Свет твой нестерпимо давит на веки
и не открыть...

Царство Сна велико и беспомощно
Но не ты ли, Рассвет, обещал поднять мою руку?
Сжата ладонь, да сквозь сон Щит не поднять...
Так ли велико желание проснуться?

Утро пришло, но горизонт темен
Не ты ли, Рассвет, обещал зажечь все лампады?
Спящею рукою сон не разогнать
Дремлящим веком Щит не увидеть
И слаба рука, но вера крепка

Не глухая ли ночь рождает твой Луч, Рассвет?
И нельзя не узнать

Но кто проснулся Твоим Утром?
По пальцам пересчитать

Пришло время выбора
Не Луч, но искры жалеют тяжелые веки
Не меч, но нить сжимают сонные руки

Но Сон отступает

На зов спящего послал ты Улыбку, Рассвет

Пришло время выбора
Темна ночь, и скрывает огни
Не ты ли, Рассвет, обещал нам темную ночь?
- вот она.
Не ты ли, Рассвет, обещал нам Улыбку свою?
- вот она.
Не ты ли, Рассвет, требуешь подвига?
- вот твой ответ - пришло время выбора.

Крепко сжимает рука твою Нить
Крепко запомнили глаза твою Улыбку,
Рассвет,
Нет ни Сна, ни Утра,
Но вера крепка
Выбор сделан

- Тссс, - говорило ей зеркало. Закрой глаза, это не больше чем то, чего ты не увидишь, и не меньше того, чего ты не ждешь.

И она закрыла. Несколько секунд тишины пытались открыть ей веки, но и сами секунды

спешили, и потому их не хватило на то, чтобы все осталось по-прежнему.

- Ты видишь меня? - спросило ее зеркало.

Но она не видела зеркало. И ничего кроме звуков. Звуки были единственным, что

никуда не спешило. И именно поэтому при открытых глазах их всегда плохо видно. Как

разглядеть то, что тише света и тени?

- Не открывай глаза, иначе самое интересное пройдет мимо, - говорило зеркало.

В сущности, с того момента, как она закрыла глаза, зеркало ничего и не говорило,

зеркала не умеют говорить при закрытых глазах. "Можно назвать это пением, или

чем-то серо-голубым", - сказала бы она. Но на самом деле нужно было постоять с

закрытыми глазами еще немного, чтобы понять, что серо-голубое, напевающее ей

вопросы, это только отражение в зеркале тех самых спешащих секунд.

- Тссс, не говори ничего, не спугни их, - сообщало зеркало.

И она была бы рада спугнуть расползающиеся в закрытых глазах звуки, но в горле

будто застрял серо-голубой дымок, и не выдохнуть ни слова. Казалось, ей

оставалось только одно - петь или быть звучащим серо-голубым. Этот выбор был

очевидным, но подражать зеркалу она сочла неуместным.

Она думала, что знает цвета наизусть, тем более, что не раз приходилось нащупывать

их для знакомства пальцами. Но звуки, доверившиеся закрытым глазам, были очень

убедительны, настаивая на том, что львиная доля градаций серого  ни разу не

посещала ни подушечки ее пальцев, ни, тем более, ее открытых глаз.

- Можно бояться. Не откладывай. Знаешь, как страшно тебе будет, если открыть глаза сейчас? тебе лучше не знать. все исчезнет. Бояться будет нечего, но страх останется. Вот видишь, серый кончик его плаща?.. Его звуки самые неторопливые...

Почему-то она подумала, что зеркало должно было помогать ей, пока она закрыла глаза и не может говорить. Но между ней и зеркалом теперь не проскользнуло ни одной ноты, цвет которой был бы ей знаком. А говорить на языке неизвестного цвета не позволял серо-голубой дымок, застрявший в ее горле.

- Попробуй выдохнуть. Если получится, ты сможешь говорить здесь, но там, куда ты вернешься, секунды всегда будут громче тебя. Разве что...

"Разве что что??", - выдохнула серо-голубое она. Повременив с вопросом, она поняла бы, что зеркало никогда не продолжит эту мысль. Не потому что это тайна, которую нельзя выдавать Ей, а потому что эта фраза - это всё, что может рассказать зеркало, отражающее секунды...

У берега океана, оставленного на Земле давным-давно Луной, маленькая рыбка созерцала следы, оставленные идущей по берегу девочкой.
"Сколько сделаю шажков у берега, настолько Луна приблизится", - думала девочка и ступала босыми ногами по песку. "Если бы я умела считать, может,  поняла бы, зачем она загибает пальцы и так долго гуляет по берегу  ...", - думала рыбка в лунном океане. "Случается...", - доносилось откуда-то с Луны. "...и снова раз, два, три, четыре...", - все считала девочка и смотрела, смотрела на Луну, приближается ли она. Лунная дорожка, проходящая серебристо-синим цветом по океану, тянулась за горизонт, и, несомненно, должна была привести к Луне, - так думала рыбка. "Значит, мне нужно вырасти, набраться сил, чтобы за ночь, пока лунная дорожка здесь, успеть добраться до горизонта", - думала она. Ну а пока можно смотреть на берег.

 Время прошло незаметно, и пока девочка отсыпалась, прилив лунного океана смыл все ее труды, и только рыбка помнила, что вечером здесь было много следов от детских ног. Днем же девочка терпеливо продолжила свои прогулки, в то время как рыбка ждала свою ночную лунную дорожку на воде. И только океан, кажется, ничего не ждал, и волны переносили слова Луны одна другой, накидывая их на берег словно петлю.  "Случается...", - накатывал с волнами лунный шепот, пропитывая песок.  "Иди дальше…", - слышалось девочке, и она снова делала шажки по берегу, присматриваясь к возможному приближению Луны, и загибала пальцы.  Маленькой рыбке, обитающей в лунном океане, казалось, легче всего услышать Луну, но во всплесках волн ей слышалось "Будь сильной…".  Девочка распределяла свое время, чтобы успеть переделать все дела за день и сделать самое главное – прийти на берег и снова делать шаги навстречу Луне. Глядя на небо, где не пряталась недоступная Луна, девочка часто говорила с ней, и Луна отвечала то же, что и всегда, но девочка слышала привычную для нее фразу: "Иди дальше…".   И снова и снова песок принимал разгоряченные формы принятой девочкой фразы, спускавшейся к песку сквозь горячие стопы. И ближе и дальше казалась Луна, и слезы и смех сопровождали следы на песке, и множество вопросов Луне встречали один и тот же ответ: "Случается…".  И каждый раз то ли свистящая "с" сбивала с толку и слышалось что-то вроде "Сегодня..", то ли ветер искажал буквы и слышалось "Иди дальше…", но услышать Луну не удавалось ни девочке, уверенно шагающей по песку, ни маленькой рыбке, ждущей своего взросления в лунном океане. И только один ответ шагающим по песку и обитающим в лунном наследии раскидывала по волнам и берегу океана Луна: "Случается…"…

Каждый день на горе был одинаково прекрасен, нельзя было ничего отнять и прибавить к нему, так хорошо было всем. Волшебники растили волшебные овощи и фрукты, варили волшебные сиропы и эликсиры, кормили прилетающих птиц и животных,  передавали облаку немного чудесной сладкой ваты,  рецепт которой они нашли в старинной книжке про облака своей пра-пра-пра-бабушки, а облако привычно наслаждалось десятками километров вышитой разноцветными нитками (ну так ей казалось) земли,  раскинувшейся вокруг маленькой вселенной, принадлежащей четырем друзьям. То и дело на горе раздавался смех, облако подсматривало за работой волшебников, и когда те серьезно углублялись в отсчитывание граммов какой-нибудь сыпучей тверди или, сдвинув брови, сосредоточивались на переноске чана с волшебным эликсиром, строило рожицы, копируя выражения лиц, или садилось на гору, болтая белыми ногами в больших ботинках, точь в точь как носят дети из соседних поселений. Складывая готовые к отправке эликсиры и фрукты, волшебники дергали за веревку, и на звуки, похожие на колокольчики, слетались птицы и уносили фасованное волшебство в селения к людям. Так проходили их дни. А вечерами волшебники любили посидеть под звездами и послушать, что нового на Венере или Юпитере, и попивая бодрящий волшебный напиток, строить планы на завтра, подставляя длинные бумажные списки людских просьб, приходящих из округи, под свет Луны;  качать головой и улыбаться, раскидывая на длинные широкие ладони ветра невидимые крупицы сна. И ветер уносил их к людям, бережно пронося над лесами и полями, и не скупясь рассыпал над маленькими и взрослыми невидимые частицы радужных снов.

Подсматривая, как люди встречают и проводят новый день, облако не переставало удивляться, как же, когда же они успевают нажелать столько, что если бы волшебники получали сообщения даже от тех, кто не помнит свои сны, не хватило бы даже самых огромных запасов волшебной бумаги! И как же, вдыхая перед сном подаренные волшебниками частички чудесных сновидений, на утро мало кто помнил свои сны! За пару сотен лет и облако и волшебники перестали удивляться и этому, просто мало кто так любил сновидения, как облако.

В один из летних солнечных дней облако, как обычно, полетело проведать деревушку неподалеку, конечно, волшебники могли узнать все из волшебного зеркала, но облако любило прогулки, и потому отправилось по давно знакомому пути. Небо было ясное, и других облаков на нем не было, значит, можно было разогнаться и, не боясь столкнуться с кем-нибудь, размяться после ночного сна. Сон у облака был, как всегда, легок и красочен, облако проснулось с ощущением чего-то нового, чего-то, что оно никак не могло

«поймать», будто бы солнечный зайчик проник в него и с огромной скоростью менял положение и щекотал, щекотал облако своим теплом… С этим предчувствием чего-то интересного, затаившегося на горизонте дня, облако кружило в небе, повторяя движения, подсмотренные им накануне на берегу далекой страны во время вечернего танца; и детишки поселения кричали и показывали пальцами на него, причудливо кружащегося в небе. Среди всеобщего похихикивания над самозабвенно танцующим облаком также можно было заметить и глаза маленькой девочки, беззвучно улыбающейся грациозному кружению,  исполнителя которого она приметила давно.  Облако же знало всю детвору, всех детишек этой деревни оно могло назвать по именам и сказать, что им снилось вчера. Также оно знало и эту девочку, да и как было не заметить ее, ведь среди всех детей она одна помнила все-все свои сны и никогда ни о чем не просила. Облако не раз было замечено ею, и хотя оно старалось ничем не выделяться, почему-то девочка всегда точно определяла, что это именно оно. Если бы в этот раз облако не было так занято своим танцем, то увидело бы как девочка танцует вместе с ним, пусть и в мыслях, но ведь и их облако могло видеть, хотя для самой девочки было совершенно не важно, видит ли ее облако или нет, она просто любовалась издалека, как девочка, живущая на Земле, может любоваться облаком, живущим на небе.

Приблизившись к деревне, облако стало всматриваться, как сегодня живут маленькие и

взрослые, и какие просьбы-послания летят сегодня к волшебникам.

Облако любило летать к деревне еще и поэтому,  ему нравилось смотреть на разноцветные  послания, мысли людей. Стоило жителю деревни чего-то пожелать, как это желание приобретало форму и цвет и отправлялось к получателям.  Конечно, сами люди не видели своих разноцветных желаний, но облако прекрасно знало,  что загадал местный житель, когда мимо проносилось цветное послание. Большинство желаний не долетало до волшебников, им не хватало сил, потому что загадывающий желание житель не помнил своих снов, а это было непременным условием. И облако каждый раз наблюдало фейерверк из желаний и просьб, стремительно улетающих или безвольно падающих вниз.

Когда танец облака прекратился, дети занялись своими делами, выходной день обещал быть длинным и насыщенным, столько игр и приключений ждало их сегодня, что не хотелось тратить время на созерцание недвижимого облака. Шум и детский смех наполнили деревню. И та девочка тоже играла вместе с другими детьми, иногда поглядывая на облако. А оно, устроившись поудобнее в невесомой голубой тверди, никуда не торопясь, стало рассматривать разноцветных посланников людской воли и самих виновников этого невидимого фейерверка, и те, ничего не подозревая, продолжали заниматься своими обычными делами и щедро наполняли пространство пестрыми картинками желаний и надежд. И облако смотрело. Иногда оно любовалось, иногда морщилось от созерцания... Вот пролетела как самолет яркая мечта о далеком путешествии, ее точно поймают волшебники, и когда этот мальчик подрастет, быть ему мореплавателем и ступать на берега невиданных земель на краю света; а вот пролетело молнией желание выздоровления для друга, и эту молнию поймают волшебники, и птицы принесут волшебный фрукт; а вот повисло желание найти закопанный сто лет назад клад, и вот оно немощно падает вниз, становясь блеклым едва-различимым пятном. Большинство мыслей, отпускаемых жителями сегодня, не были непохожи на те, что двести лет назад поднимались над поселением, чтобы исполниться или бессильно упасть; облаку были знакомы эти расцветки и формы, мало что поменялось с тех давних пор. Но также не менялся и восторг облака при виде ярких цветных мечтаний ребятни и взрослых,  взрывающихся, словно петарда, желаний о приключениях, поисках, дружбе,  да много о чем другом… И эти мысли, похожие на яркие цветы, листья, корабли и причудливые фигуры,  розоватые, синие, серебристые, самые-самые разнообразно-радужные, поднимались и улетали к волшебникам, чтобы исполниться сейчас или лечь на Полки Времени,  чтобы вызреть, окрепнуть и вернуться к утвердившемуся в своем желании мечтателю сбывшимися. Облако и волшебники любили иногда заходить в Хранилище желаний, где на Полках Времени лежали самые красивые, самые добрые и самые дерзкие мечты, которые ждали своего часа. И сегодня облако ожидало, пополнят ли жители деревни это Хранилище. И конечно, на Полки Времени и сегодня попали самые красочные, самые необычные желания, и могло показаться, что не люди выпускают на волю эти невероятные по красоте, изысканные и простые картины, а какой-то художник-волшебник, насмотревшись на красоту самых неведомых уголков земли и неба,

рисует их. Правда, сегодня таких мечтаний можно было перечесть по пальцам, в

основном желания-посланцы вызывали у облака не восторженный трепет, а добрую улыбку снисхождения. И облако смотрело и выжидало. Среди то и дело появлявшихся

причудливых фигур и соцветий людских желаний, не было ни одного, принадлежавшего

той девочке. Она играла с детьми, ходила на уроки, помогала родителям по дому, и

никогда, никогда облако не видело ни единой ее мольбы, отпущенной в небо. Ни

разу волшебники не посылали ей волшебных фруктов и эликсиров, не прилетали по ее

настоятельной уверенной просьбе, не баловали за самые смелые желания. Она помнила

все свои сны, и если бы она, как и остальные, отпускала свои желания, они непременно бы долетали до волшебников, и часть из них пополнили бы Полки Времени, а часть

не преминули бы срочно исполниться. За долгие-долгие годы, что облако наблюдало за

людскими поселениями, она одна не пользовалась силой своих снов и не желала ничего

"на все небо", как другие. Облако иногда сомневалось, есть ли у этой девочки хоть

какие-то желания, но наблюдая за ее днями и ловя  взгляд, который облако помнило среди тысяч других, лишалось сомнений и лишь вопросительно наблюдало за этой таинственной "безжеланной" тишиной, воцарившейся в этой девочке. А ей не казалось странным ни ее собственное молчание, ни то, что облако часто наблюдает за ней.

Птицы, подручные волшебников, то и дело прилетали в селение и оставляли волшебные фрукты и эликсиры возле вопрошающих. Вот мальчишка схватил с подоконника «случайно» оказавшуюся там волшебную грушу, и на завтра отец таки возьмет его с собой в большой город. А вот хозяйка одного дома выпила чашку воды с волшебным эликсиром, и долгожданное пышное и ароматное цветение клумбы роз будет дарить ей радость все

лето. Волшебники старались у себя на горе, складывали волшебство в сочные

граммы груш, яблок, экзотических фруктов и привычных знакомых в этой стороне

овощей; в теплые и холодные миллилитры воды, морсов и киселей; в пышные и скромные

ароматы роз и ромашек ... И людям оставалось только выпить, съесть или вдохнуть

присланное затаившееся волшебство, чтобы исполнилось их желание или просьба. На

птиц никто не обращал внимания, их было много в округе, и никто не мог

предположить, что именно они приносят долгожданные посылки от волшебников, да и о

самих волшебниках знали немногие, только те, кто видел их в своих снах, которые еще

нужно было запомнить... Так вот та самая девочка о волшебниках знала, она же

помнила все свои сны, и наблюдала сегодня за птицами, то и дело поворачиваясь на

них и отвлекаясь от игры с детьми. "Вот чудачка!", - думало облако, глядя на нее.

"Ну как же можно видеть такие сны и не просить волшебников ни о чем!?", -

размышляло оно. А сны, и вправду, снились девочке необычные, яркие и красочные,

четкие и расплывчато-необъяснимые, понятные, загадочные или вовсе фантастические,

но всегда добрые и оставляющие девочке на утро что-то, что открывая глаза, она не

могла назвать. Сны словно плели девочке искусный венок, не торопясь вплетая по

очереди такие «травы» и «цветы», которых девочка не то что назвать, а и видеть-то

никогда не видела.  И сегодня, еще не отойдя от яркого необычного сна к полудню, девочка в безмыслии наблюдала за птицами, прилетающими с волшебной горы. В ее голове смешались и этот сон, и танец облака, и птицы с волшебными дарами, и детские игры и смех. Она подняла голову вверх и, не отрываясь, смотрела на облако. Облако двигалось – и ее глаза двигались вместе с ним. Качаясь на качелях, девочка смотрела, запрокинув голову, смотрела и смотрела не моргая, пока облако не сказало про себя: «Хмм, ну почему она так смотрит на меня? Так я, пожалуй, могу и смутиться. Давно мне не перепадало столько внимания…». «Но Вы так красивы…», - задумчиво сказала девочка про себя и…осеклась.

- Этого быть не может… Ты слышишь меня?! – спросило облако, снова про себя.

- Да, слышу, - чуть подумав ответила безмолвно девочка.

- И давно ли ты…слышишь меня?

- Ну…с тех пор, как я впервые Вас увидела…

- Хмм…Значит, ты слышала, как я пою… Знаю, знаю, у меня не очень-то красивый голос, да и пою я, наверное, не лучшим образом…

- Да что Вы! Вы лучшее поющее облако! Правда, других я не слышала, но они и не поют вроде…, - перебило облако девочка.

- А я и не знало, что ты слышишь меня! Почему ты не заговорила со мной?!

- Но я даже не знаю, можно ли маленьким девочкам общаться с волшебным облаком...

- А почему нет! Чудесно, что мы можем общаться теперь. Вот удивятся мои друзья! -

радостно сказало облако.

- Передайте мое почтение Вашим друзьям волшебникам, - раскачиваясь на качелях

выпалила девочка.

- О, непременно, они буду рады услышать твое приветствие. Не часто ведь это бывает! И кстати, называй меня на «ты», я не такое уж и старое, - подмигнуло облако и отправилось домой.

Облако могло ничего и не рассказывать, на горе ведь было волшебное зеркало, и

прежде, чем облако пустилось в обратный путь, волшебники уже знали обо всем, что

произошло. Но разве можно не разделить радость с друзьями! И за чашкой чая облако делилось с волшебниками своими открытиями.

- Так и что же? Дайте мне ключ, я хочу посмотреть, чем сегодня пополнились Полки Времени, они уже растут?! - прихлебывая из чашки спросило облако про желания и мечты, прилетевшие сегодня.

- Конечно. Улов сегодня не большой, но все же, есть на что посмотреть, бывало и хуже, - смеясь отвечали волшебники.

- Ммм, интересно, какие из виденных мною желаний, уже поменялись...

- Перо ведет реестр, хочешь, посмотри в волшебной книге потом, а если не сильно устало, можешь и само заглянуть. 

 А облако действительно немного устало, когда смелых и добрых желаний было мало, оно становилось меньше своих обычных размеров, и тогда меньше дождя получали волшебные фрукты, овощи и цветы  и медленнее росли следующим днем. Вот и сегодня оно стало немного меньше.  

- Как бы там ни было, перо - это перо, к чему мне этот реестр, пусть даже волшебный, когда можно заглянуть самому!? - улыбаясь сказало облако.

И все трое отправились в Хранилище желаний. Дверь отворили, и, сделав шаг в  абсолютную темноту, привычно зажмурились. Как только кто-то входил, Полки Времени   зажигались всеми хранимыми желаниями и мечтами словно огнями, будто слетевшимися из каскадов радуг над водопадами, хотя таким цветам позавидовала бы и радуга. И  если затаиться, можно было еще и слышать звуки, издаваемые желаниями и мечтами. За две сотни лет, что эту комнату посещали, ни разу не раздавались в ней слова, никому не хотелось говорить в окружении звучащих и сверкающих "Полок Времени", затмевающих все самые изящные и громкие слова. Самые свежие красавицы-мысли попадали на самые ближние ко входу полки и дальше двигались, уступая место следующим красавцам-посланиям. Куда ни глянь, всюду на бесчисленных полках сияла движущаяся Красота, и мало кто из мечтателей, кто, собственно, не зная того, и заполнили Полки Времени  , поверили бы, что, к примеру, мечта местного алхимика об открытии, над которым он трудится, похожа на ярко-желтую шестиугольную звезду в объемном желтом шаре, а мечта поскорее встретиться со старым другом, находящимся в далеких краях, похожа на разноцветную пирамиду в окружении звезд, молитва местного отшельника о благополучии в деревне - на яркую витиеватую раковину малинового цвета... Причудливые и легко угадываемые фигуры, похожие на знакомые простые и непостижимо сложные геометрические, бутоны цветов, листья, морские раковины,.. повторяя облик существующих «детей» Природы и являясь доселе невиданными произведениями, слетались с округи и на Полках Времени ждали своего часа, росли, менялись или оставались неизменными. Каждый новый день приносил все новые желания и мечты, и ни одна из них не повторяло предыдущие, каждое имело свою форму, узор, расцветку, силу сияния и собственный звук. Однако, в Хранилище желаний не было какофонии. Вместо этого стройное симфоническое звучание наполняло комнату, Полки Времени  пели множеством голосов. Скрипки, трубы, контрабасы, клавесины, арфы, там-тамы – множество звуков, похожих на эти инструменты, завораживали и заставляли удивляться. И даже облако и волшебники, слышавшие многое за двести лет, каждый раз, входя в эту комнату, наполнялись радостью и вдохновением. И даже самые маленькие и повседневные желания, не задерживающиеся на Полках Времени надолго, вносили свою нотку в общий стройный хор.

 Налюбовавшись на удивительные, добрые, смелые и красивые мечты и пожелания,  на «новичков», прибывших сегодня, и на изменившихся и неизменных «сторожил», облако и волшебники вышли их Хранилища. Помолчав, снова сидя за столом, облако продолжило.

- И все же, сегодня скудное прибавление… Большинство желаний покинули Полки Времени еще до того, как я вернулось… А оставшиеся новички – не самые яркие на моей памяти…

- Да, так и есть, но кто знает, что будет завтра, может еще кто-то станет помнить свои сны,  и Полки Времени снова пополнятся невиданной красотой. Вот кстати, та девочка, что говорила с тобой, помнит свои сны, но и сегодня от нее ничего не пришло к нам, кроме привета конечно…

- Да, не пойму, что за странность…  

Друзья вели беседу, но работа продолжалась. Птицы уносили волшебные посылки для людей, срочные и неотложные. Кто изнемогал от болезни – получал желаемое излечение, кто застрял в пути – ожидаемую помощь, кто болел душой – жданно-нежданное облегчение… Волшебное перо вело реестр и записывало все происходящее в Хранилище желаний и в текущем дне, волшебное зеркало показывало округу и самые важные происшествия и мысли людей, гора сквозь дрему слушала происходящий разговор, а волшебное радио записывало сообщения для волшебников от их коллег и родственников и новости с других планет солнечной системы.

- Ты сегодня похудело слегка, - улыбаясь сказал облаку волшебник. Значит, завтра работа будет не такой скорой как сегодня, ведь дождя ты сможешь дать меньше…

- Да, если не случится чудо, то так и есть, - откусывая кусочек облачного пирога ответило облако. Что ж, уже поздно, можно отправляться спать, приятных сновидений, друзья!

- Чудных снов! - ответили волшебники.

Утро следующего дня началось для горы и ее обитателей рано, вместе с ними проснулась и девочка. Потирая руками сонные глаза, она думала о приснившемся сне. Нетерпеливо засовывая ноги в домашнюю обувь, девочка торопилась выглянуть в окно, будто ждала увидеть там что-то очень важное. Раннее солнце освещало полупустую деревенскую улицу, едва проснувшуюся и лениво-потягивающуюся домиками, зевающую клумбами цветов, улыбающуюся желтыми от песка дорожками… «А где же снег?!», - удивленно думала девочка, глядя на продолжающееся со вчерашнего дня, как  положено, теплое лето, и через мгновение засмеялась. Ее звонкий смех привлек в раскрытое настеж окно свежий теплый ветер, и поддавшись его немым уговорам девочка выскочила во двор и прыгнула на качели. Запрокинув голову вверх, раскачиваясь изо всех сил, она смеялась, глядя на качающиеся в такт с ней облака, удаляющихся и приближающихся птиц, и среди раскачивающегося вместе с ней лета ощущала в своих руках тепло снега, приснившегося сегодня, узоры снежинок, отпечатавшихся на ладонях и в памяти. «Я попробую их нарисовать! Это нужно нарисовать!», - подумала об изумительных снежинках девочка и, соскочив с качелей, подбежала к скамейке, где оставила вчера карандаши и бумагу. Приютившись на коленках у скамьи она принялась рисовать. Сложные узоры из сна она видела перед своими глазами, но нарисовать их было непросто. Сосредоточившись, девочка выводила одну за одной линии, стирала, перечеркивала, начинала заново, ей никак не удавалось нарисовать эти великолепные картинки, что засели в ее голове. Она все продолжала и продолжала, пока на подоконник кухни не залетела птица с ягодами в клюве. Бросив карандаши и листок, она побежала в дом.

- Я не поеду в гости к нашей тете! –  заявила она матери.

- Да что с тобой, с чего ты взяла, что мы поедем? Еще ничего не ясно, скорее всего как раз мы не сможем поехать… - отвечала ей мать, выплевывая косточку принесенной вишенки.

- Нет ясно, ясно! Делайте что хотите, но я не поеду!

- Не говори глупостей, еще никто никуда не едет, а ты уже протестуешь!

- Я точно знаю, что поедете, да к тому же завтра, как ты и хотела! Но я не еду, я хочу остаться дома! – заявила девочка, и не дожидаясь ответа выбежала на улицу.

- Что это ты негодуешь? – спросило с неба облако улыбаясь.

- Птицы принесли вишню от волшебников для мамы, и теперь все поедут к тете, которую я терпеть не могу. Не поеду! Не хочу! – протестовала девочка.

Облако смутилось. Давным-давно оно не видело, чтобы ребенок или взрослый разоблачал посланников с волшебной горы, да еще с такой точностью, зная, с чем прилетели вестники исполнения желаний. Конечно, кто-то из людей знал о волшебниках, но «кухня» волшебства оставалась для всех тайной за семью печатями, никто не замечал ни птиц, ни несомых ими даров.

- И-и-и…часто ты замечаешь наших посланцев? – спросило облако.

- Да я постоянно их вижу, как их не заметить? – спокойно отвечала девочка.

- Но ведь остальные не замечают… И откуда ты знала, какое желание исполнится?

- А зачем ты спрашиваешь? Ну-у-у…вот когда не задумываюсь, всегда и знаю, какое желание исполнится.

- А-а-а…интересно, интересно… Тогда что скажешь о своем соседе? – подмигивая в сторону голубя, кладущего в чашку мальчика заготовленную капсулу эликсира.

- Да что тут говорить, глупые у него желания. Вечно просит какую-то ерунду. Ну вот получит он рогатку своего брата, и что? Пф-ф-ф, какая глупость!- отвернувшись от соседа проговорила девочка.

- Глупость? Вовсе нет! К тому же, он помнит свои сны, потому исполнение его желания законно, - улыбалось облако.

Девочка задумалась и замолчала.

- Большая, с кем это ты разговариваешь? Я везде тебя ищу, ты опаздываешь на уроки! – кричала девочке мама.

В семье ее так и звали – Большая, за ее стремление все делать самой и принимать решения как взрослые, самостоятельно.

- Приятно познакомится, Большая, ты же не назвала свое имя вчера, - засмеялось облако.

- Иду, мама! А ты можешь звать меня так, мне нравится это имя, - с улыбкой обратилась она к облаку и убежала в дом.

«Большая-большая девочка, как бы узнать твое самое большое желание…?», - думало облако.

Меньше всего в этот день девочке хотелось идти на уроки, и отсидев половину положенного, она отправилась погулять. Она вышла из деревни и отправилась дальше. И хотя ей никогда не разрешали уходить далеко от дома и наказывали за это, она постоянно сбегала. Ее не пугали ни лес, знакомый неподалеку и незнакомый, приближающийся с каждым  ее шагом с горизонта, ни горы, знающие на ощупь синеву неба, ни звуки лесных обитателей. Девочка вдыхала глубже и глубже с каждым вдохом лесной воздух, который она называла "голубой кисель", потому что ей казалось, что она не вдыхает, а пьет его по глоточку, и льется он медленно и тягуче, оставляя в горле сладкое густое послевкусие. Присев на камень чтобы вытряхнуть камушки из сандалей, девочка обнаружила, что ушла уже довольно далеко, дальше обычного и уже нужно бы запоминать дорогу назад. Но вокруг было так красиво, облака плыли и будто показывали представления, словно актеры меняя свой облик, превращаясь в животных и птиц, деревья, цветы и ягоды манили узнать, что же, что же там дальше, что девочка совсем перестала беспокоиться об обратном пути и то закрывая, то открывая лицо ладошками навстречу меняющимся картинкам, бежала то быстрее, то замедляя ход все дальше и дальше. Ее смех раздавался эхом, и она кричала эху, чтобы то отражало ее смех сильнее, закидывала голову вверх и передразнивала верхушки деревьев, раскачиваясь в такт им, подняв руки. По пути ей стали попадаться цветы, которых она не видела рядом с домом, и присаживаясь на корточки, девочка вдыхала незнакомые ароматы и шла дальше, петляя по лесу. Утомившись от долгой прогулки, она решила присесть под деревом отдохнуть и не заметила как уснула. Ей снилось, что прошло десять лет, и она уже взрослой идет по этому лесу, и будто дорогу эту она хорошо знает и уверенно идет куда-то вглубь чащи, и будто на диких вишнях и кустах малины растут вовсе не ягоды, а цветные округлые переливающиеся желания, и будто она срывает их, складывает в ладони, и набрав большую горсть, кидает их вверх. И взмыв к небу, эти желания наполняются солнечным светом и лоскутками радуг и улетают, оставляя каждое свой цветной светящийся след. И от одной такой вспышки девочка как раз и проснулась. "Хоооо, вот это да! Вот это да!", - выпалила она. Как обычно, сон и после пробуждения не хотел отпускать ее, и ступая дальше по лесу, девочка не замечала и не задумывалась, куда идет. Наконец, подняв взгляд к небу в очередной раз, она увидела тех самых птиц, посланников волшебников. Одна за одной они пролетали над ней в сторону деревни со стороны большой горы, которую девочка видела не дальше чем в пятнадцать минутах ходьбы. Конечно, она решила пойти и посмотреть, что там, откуда летят птицы. И пройдя те самые пятнадцать минут, она оказалась у подножия высокой горы. Молча она стояла и смотрела, на гору, на необычное оживление вокруг нее - животных разных мастей, бегающих туда-сюда, вверх и вниз, птиц, покидающих гору с волшебными посылками... И вдруг в девочке что-то зашевелилось, что-то неясное, но нарастающее в своем движении. Это были ее самые необыкновенные сны, они стучались в ней, будто просясь наружу, выступая перед ее глазами картинами со своими голосами и звуками, лишая ее возможности слышать что-то иное, кроме них, и видеть что-то иное, кроме них. Девочке непросто было каждый день справляться и с одним сном, который каждое утро не хотел покидать ее вместе с темнотой ночи, и заставлял разгадывать загадки без вопросов и ответов. И тут вместо одного сна в ней, как в банке варенья, застыли и не хотят уходить все ее самые яркие и загадочные сны! Не в силах унять картины и звуки, скопом вопящие внутри нее, девочка потеряла сознание и упала на землю.

Очнулась она в незнакомом месте, на кровати, у окна с видом на небо, а рядом раздавался шепот:

- Где облако? И куда мы смотрели?! Людям сюда ходить не положено!, - говорил один голос.

- Люди сюда и не ходят, уж если она смогла нас найти, значит ни о каких "не должны" речи быть не может, согласись? - с улыбкой в голосе отвечал второй. И кто бы мог подумать, что впервые за двести лет сюда зайдет девочка...

- Девочка, которая не желает попросить об исполнении желаний, - подмигнув добавил первый.

- Девочка, которой снятся самые необычные сны, и которая помнит их все, - поправил второй.

В этот момент как раз вернулось облако, и влетев в комнату, сразу же поприветствовало девочку.

- Привет, Большая! Вот уж точно ты большая, раз ты здесь!

- Привет, облако! Собственно...я догадываюсь, где я, но может, ты само мне скажешь, чтобы я была уверена, что это мне не снится..?

- Ну ты сама скажи, а я повторю, чтобы тебе не казалось, что тебе это снится, - засмеялось облако.

Девочка прокашлялась.

- Я...на горе, где живут волшебники, и где желаниям помогают сбыться, - смотря во все глаза на облако тихо сказала девочка.

- Не совсем так..

- Нет??

- Тут живут не только волшебники, но еще и...я! - облако засмеялось снова.

Пока девочка задумалась над тем что произошло, волшебники предложили попить чаю для восстановления сил и бодрости. И сидя на горе в окружении волшебников, исполняющих желания, говорящего облака, высоко над землей, девочка пила вкусный горячий напиток, приготовленный специально для нее. Оторвавшись от своих мыслей и чая, девочка заметила пристальные взгляды улыбающихся ей волшебников и...пишущее само по себе перо, отражающее жизнь в деревне волшебное зеркало, вещающее о Юпитере волшебное радио, звон колокольчиков и слетающихся за посылками для людей птиц, а также невообразимо вкусные запахи.

- Что...что это за запахи?! - спросила она волшебников.

- Мы варим волшебные эликсиры. Сейчас для соседней твоей деревни, - отвечали они.

- Ааа...это что?? - показывая на перо спросила девочка.

- Ну ты же в гостях у волшебников! Нашла чему удивляться - волшебному перу! - все смеялось облако. Или может, тебя удивит волшебное зеркало? Было бы удивительно, если бы у волшебников его не было, а так..., - продолжало оно.

- Да нет, меня не удивляет существование волшебного пера или зеркала, я просто никогда до этого не видела их вживую...только во снах, - продолжила девочка, делая глоток чая.

- О да, я знаю, и думаю, наши перо и зеркало – вовсе не последние из того, что ты видела во снах, - подмигнуло облако.

- Ну да, последними были растущие на кустах желания, я собирала их в ладони и отпускала в небо.

- Так почему же свои желания ты держишь при себе? – тут же спросил волшебник, и все внимательно молча смотрели на девочку в ожидании ее ответа.

Девочка задумалась, в нерешительности поворачивая туда-сюда чашку с чаем.

- Так ты не знаешь, отчего? На вот тебе ключ. Видишь вон ту дверь? – показывая на массивную дверь с большим замком в Хранилище желаний сказал волшебник. Сходи посмотри, мне кажется, твой сегодняшний сон сном вовсе не был…

Девочка не поняла, о чем это говорит волшебник, но ключ взяла и пошла к двери. Сделав один оборот ключа в замке, она снова ощутила движение внутри, и снова сны зашевелились в ней. «Толкни дверь», - говорил голос из сна, и не дожидаясь, пока сны снова возьмут верх и лишат ее возможности двигаться, девочка толкнула дверь и оказалась внутри. Секунда полнейшей темноты успокоила сны, и девочка застыла, чтобы не всколыхнуть их снова. Но когда Хранилище Желаний вспыхнуло ярким светом и затем зажглось всеми хранимыми сокровищами, в девочке тоже вспыхнуло что-то, что заставило ее не удивиться увиденному, а узнать его, как узнают старого знакомого в редкой встрече. Она лишь поднимала руку, указывая на какую-либо мечту, и тут же разбуженные сны показывали ей, где и когда она ее видела. В девочке будто пересеклись два мира, мир снов и мир волшебной реальности, и оба слились в эти минуты для нее в один, видимый, ощущаемый и единый, как вода и сосуд, хранящий ее. И с каждой узнанной мечтой, каждым вспомнившимся желанием Полок Времени, все четче становились перед глазами казавшиеся непонятными сны, и складывая в девочке крупинки чего-то очень важного, что назвать она не могла,  исчезали, сменяя друг друга. Вереница снов казалась девочке нескончаемой, как и открытия, которые они складывали

в ней перед своем уходом, и когда очередной сон ушел, уступив место следующему,

девочке снова стало трудно дышать. Миры, так гармонично сочетавшиеся секунду назад,

смешались в непонятный клубок, на Полках Времени или в себе самой она видела

чудесные, яркие фигуры, знакомые и незнакомые образы, скопившиеся перед ее взором.

Они были легкими как воздух и тяжелыми как валуны одновременно, они двигались то к

Полкам Времени, то к девочке, тянули ее за собой и отпускали, и снова тянули... И

Большая уже еле стояла на ногах, когда очередной сон помог ей узнать в

неясно-знакомой блистающей фигуре свое собственное желание. "Полки Времени...Полки

Времени...", - глухо и монотонно твердил в ней сон, и девочка отпускала желания

одно за одним, и они ложились на Полки Времени как и все остальные, занявшие место

на них давно и недавно, и девочке становилось легче дышать. "Всему свое время...

Всему свое время...", - эхом твердили сны, оставляя девочку. И когда последний сон

оставил ее, девочка услышала пение, это пели Полки Времени, и расставленные ею

"новички" тоже пели, легко встроившись в общий стройный хор.

Когда Большая вышла из Хранилища Желаний, с удивлением обнаружила, что все еще

светит солнце, а ей казалось, что прошли сутки.

- Однако, никогда еще нашему перу не приходилось столько работать, - встретив

девочку смеясь говорило облако. Ты одна прибавила ей работы на целый день!

Девочка улыбнулась и сказала: "Я видела и твои мысли, они тоже были там".

- И какие они? - улыбнулось облако.

- Розовые! - ответила девочка. Твои мысли - самые розовые из всех!

- У нас сегодня много работы, впрочем, как и всегда! Облако даст тебе волшебный

фартук, поможешь нам с эликсирами? Кажется, в каком-то из снов ты видела, как их

готовить, - подмигнули волшебники.

Девочка ничего не ответила, но по ее лицу было видно, что она счастлива

получить такое приглашение. И получив волшебный фартук, она вместе с

волшебниками помешивала в большом чане ожидаемые где-то далеко или близко жидкие

пилюли большого или маленького счастья...

Вернувшись вечером домой, девочка, конечно, застала родителей за приготовлениями к завтрашней поездке к ее тете. Завтрашний день лишал ее возможности сходить на волшебную гору, но ведь был такой день сегодня! Ведь ночью ее снова ждут сны! И утром, если она встанет пораньше, то снова увидит облако!

А на волшебной горе в ночной час друзья пили чай и слушали новости с других планет, а на Полках Времени зрели и ждали своего часа оставленные девочкой мечты...

- Как думаете, наша маленькая помощница останется у нас? - хлебая из чашки спросило облако волшебников.

- А ты загадай желание! - смеялись волшебники.

- Ну а ты? Что думаешь, молчаливый братец гора?? - обратились они все вместе.

- Всему свое время...всему свое время…...

Где-то на отшибе...или в центре города...живет стена. Живая, говорящая, видящая сны стена. Да не просто видящая сны, а еще и сны навевающая. Вот пришел мальчик...или девочка...к стене руки тянет, а там цветы-ы-ы видимо-невидимо, ох сколько красоты, дух захватывает! И поближе подойти, разглядеть хочется... ой а что это тут? В ковре зеленом, в пушистой накидке-то на стене...что же?...Дырка? Ай-ай-ай, как же...дырка-то? Стена-то рушиться будет, камушек по камушку, и на месте дырочки ДЫРА, а за дырой вслед и...кто знает?? "ну что же ты, стеночка, красавица такая, дырка вот у тебя, дырочка маленькая.. что же ты молчишь, не беспокоишься?!", - молвит мальчик-девочка. "Да нет никакой дырочки, брат мой. Благословен этот день, как пахнут цветы!"
- Да ну как же нет, вот же я перед ней и стою...
- Да это сон твой, открой глаза, и ты увидишь цветок на том самом месте...
- Ладно, можешь думать, что это сон. Дырочка маленькая, я заделаю ее.
И приделывает мальчик-девочка глину к маленькой дырочке, а она приживаться не хочет. Падает и падает.
- Плохая глина тут, стена. Пойду я поищу для тебя другой.
- Зачем, сестра! Благославен этот день, смотри в небо, очнись от сна!
Пахнут цветы, кружит аромат голову, и стоит у той самой дырки мальчик-девочка, отойти не может, не оставлять же ветру и дождю стену такой красоты!
Но так печет солнце, дождя не видно, ветерок еле цветы колышет, облачка не в силах разогнать. Присесть бы в тени стены и наслаждаться ее красотой. И сел мальчик-девочка. И уснул. А стена ему сон навевает. И сама смотрит, смотрит на свою красоту, ой а вот и вправду дырочка! Ой а что же за ней? Город...или пустошь...
- А что, говоришь, дырку-то эту заделать надо? - говорит стена.
- Она разрушит тебя, если не заделать, - во сне отвечает мальчик-девочка.
- Что это ты при цветах говоришь?! Сон твой тебя захватил, не иначе.
- И сама ты не справишься, а больше никто и не подходит к тебе...
- Глубок твой сон, отойди, коли так, зелень сама затянет ее. Смотри СВОИ сны...

 И видит свой сон стена, то ли в городе, то ли на пустоши, будто она вся в цветах, будто к ней подошла девочка...или мальчик...и пальцы нежно ее касаются...
Обиделся мальчик...или девочка, отошел. Идет мальчик-девочка от стены прочь и видит сон, будто дырочку он заделал и идет от стены прочь, вниз посмотрел, а в животе дырка зияет, а сквозь нее все цветы стены видно, красота! Света, воздуха сколько! Идет он дальше, дальше, радуется...

И счастлив сон и стены, и мальчика-девочки. 

Спит мир, сон мира глубок...

«И надо же было мне забрести сюда..», - с трудом переставляя ноги от усталости сказал Путник. Его так и звали – Путник, потому что имя, данное ему при рождении, везде, кроме родного дома, где бы он не появлялся, никак не хотело запоминаться в головах встречающих его людей. Путник носил это имя за собой как носят плащ, и как в каждом краю всем живущим известно, как выглядит плащ, так же было известно, как выглядит тот, которого зовут именно так. Густой лес окутал Путника, словно паутина муху, и хотя жертвой его никак нельзя было назвать, выйти из леса ему было не под силу. Конечно, те, кто странствует по свету всю свою жизнь сызмальства, без труда ориентируются в любых лесах, горах и равнинах, таким был и Путник, но в этот раз все дело было в том, что лес был заколдованный или волшебный, о нем по-разному говорили. Никто не знал точно, в какой стране в каком краю находится такой лес, кто говорил, что этот лес повсюду пустил свои ядовитые корни, кто говорил, что лес бродит по свету как лисица вокруг курятника, ожидая свою жертву, меняя координаты, прячась и маскируясь, а кто-то говорил, что нет никаких заколдованных лесов, а есть только помрачение ума у тех, кто слишком много лет и зим ходит по этой земле. Путник же слышал истории о заколдованных лесах не раз, сидя у костров, зажженных очевидцами по разные стороны океана, и каждая история отпечатывалась в его сознании будто клеймо на коже. Встреча с заколдованным лесом для Путника была суждена, и он чувствовал это, но не давал мыслям о ней расползтись дальше, чем на две секунды от мгновения, когда по всему телу пробегала холодная и сильная дрожь предчувствия. Все без исключения в его роду неизбежно встречались с заколдованным лесом, и не все возвращались оттуда живыми, и также не все из вернувшихся приходили оттуда в своем уме, как например, его дед, который и до сих пор жив, хотя Путник справедливо называл его ходячим мертвецом, потому что много лет назад встреча с заколдованным лесом лишила его рассудка.  

Сидя у тех костров, через пламя которых образ заколдованного леса креп в голове Путника-слушателя, он сдавался в плен разума и несколько раз вопрошал рассказчиков о приметах заколдованного леса, и хотя сразу после того, как слова вопроса слетали с его губ, морок покидал голову Путника, он все же не мог не хранить где-то на краю своего сознания тайную тревогу, в которой признался себе еще в детстве, но избавится от которой не мог до самой встречи с заколдованным лесом. Те же, кому довелось услышать адресованный им вопрос о том, как распознать заколдованный лес, лишь сочувственно улыбались в ответ Путнику, а его дед, вернувшийся из волшебного леса не в своем уме, сказал своему внуку, что не узнать заколдованный лес невозможно так же, как невозможно не узнать ушедшую любовь.

Из всего прочитанного, услышанного, надуманного за все годы своей жизни Путник сделал два вывода о заколдованном лесе: он придет за ним, и когда он придет, Путник сразу же узнает об этом.

Но когда сужденная встреча состоялась, и заколдованный лес подкараулил Путника у очередной цепи гор, ничто не выдало Путнику ни его осторожного дыхания, ни улыбку радости, ни осторожных, подобных касанию ветра, но безжалостно крепких его объятий. Путник не почувствовал ничего, и наполненный своими мыслями и радостью созерцания красоты этого места, направлялся согласно курсу, выбранному на ночном привале.

Многое за все годы странствий видел Путник,  был он в разных концах Земли, и сколько лесов он повидал за эти годы – невозможно перечесть, и сколько невиданных существ ему довелось увидеть – не передать, и радостное или брезгливое удивление смотрело на мир вместе с ним. Но шагнув в объятия заколдованного леса лишен был Путник и осторожного удивления, и пламенной храбрости, ведь то, что он видел, было для него отражением бесчисленного множества пейзажей и образов, виданных и перевиданных уже несчетное количество раз. Лишь диких лесных зверей, да змей опасался Путник и привычно и выверено передвигался по лесу так, чтобы не привлекать к себе внимание опасности и сохранить свою и чужую жизнь. Он двигался час или два, по крайней мере так ему казалось, и никто и ничто не мешало ему двигаться согласно его плану, лес, казалось, живет своей собственной жизнью, а Путник для него всего лишь прохожий, проходящий по его владениям, как было уже много-много раз в других лесных царствах. И так, возможно, продолжалось бы и дальше, и Путник смог бы выйти из леса так скоро, как планировал ночью, если бы лес не услышал разговоры, которые начались в Путнике. Он говорил сам с собой, и конечно, не мог не слышать свой же монолог, он отчетливо звучал в его голове как и в голове всякого другого, кто поглощен каким-либо мыслительным действом, будь то размышление или просто словесное отражение окружающего в данный момент, и на этом фоне главенствующего размышления, разместившегося на переднем крае сознания, Путник не замечал и не слышал других своих разговоров, которые гудели стаей пчел и, не услышанные, ворочались в Путнике как беспокойные дети. И он мог не обращать на это внимания, но не лес. Лес слышал всё. Да и приходил-то он, вообще говоря, именно на этот шум. И Путник шел и шел, быстро передвигая сильными ногами по земле, перескакивая стволы деревьев, камни, сквозь кусты, но скорость его передвижения по лесу в этот миг стала равной нулю. Он шел, но не двигался. Дорогу ему не перегорождали деревья или непроходимые кустарники, за одежду не цеплялись ветки, не надоедали насекомые, не нападали звери,  густые верхушки вековых деревьев пропускали лучи солнца, а ручьи давали воды. Путник шел и шел вникуда. Лес не выпускал его, он просто ждал, когда придет усталость, и Путник не сможет ни идти, ни говорить. Натренированное тело странствующего всю жизнь Путника могло выдержать долгий путь, он шел по лесу ничего не подозревая и иногда глядел на солнце, чтобы определить час дня, и когда силы стали покидать его, он удивился тому, что солнце показывает все тоже время, стоит все там же, как в середине пути, а сил уже почти не осталось. «И надо же было мне забрести сюда..», - с трудом переставляя ноги от усталости сказал Путник. «Неужто я ошибся и шел в неверном направлении… Но этого не может быть, за всю свою жизнь я даже картами пользовался всего несколько раз, я выходил из любых дебрей, из любой чащи… Наверное, я просто выдохся и мне нужен отдых, немного поспать, и, пока не село солнце, продолжить путь.», - с такими мыслями он прилег под деревом. Путник мог заблуждаться сколько угодно, верить своим глазам, смотря на зависшее в одной точке солнце,  не замечать, что ноги прошли уже вдвое больше, чем ширина леса, но тело знало, что прошли уже сутки, и наступило раннее утро дня, который начался за пределами заколдованного леса, и что пора уснуть глубоким ночным сном под обманчивыми дневными лучами солнца  волшебного места.

И как только Путник закрыл глаза, дикая усталость взяла свое, и он мгновенно уснул. Этого и ждал лес. Сон почти ни у кого не вызывает удивления, и для Путника сон был лишь средством пополнения сил, приносящий приятные или неприятные сновидения,  приходящие по собственной воле и забывающиеся легко, так происходит везде, но не в этом лесу. Сон в заколдованном лесу опасен и безжалостен для того, кто уснул в забытьи, сон, навеваемый лесом, может ранить и душу и тело, и оставить жестокие незаживающие раны на долгие-долгие годы, но может и исцелить и охранить от новых.

Засыпая под ночным небом Путник всякий раз чувствовал, как рывком его вытягивает вверх, вздрагивал и снова засыпал, часто видя перед собой какое-то из созвездий, но заснув в заколдованном лесу, он оказался в его плену, и вздрогнув как обычно, увидел не звезды, а стволы деревьев и траву, и рывком его вытащило не вверх, а просто переместило на ноги туда, где он лежа заснул. Но Путник спал, стоя за земле заколдованного леса рядом со своим уставшим телом. Он спал, и лес мог делать с ним всё, что хотел. Ступая по траве леса Путник видел то, что навевал ему лес, и сон мог длиться столько, сколько считал нужным лес.

Путник совершал прогулку, он шел медленно и бесцельно, а рядом были те же деревья, те же кустарники, цветы, ручьи, что он уже видел днем. Лес показывал ему тропинку, которой следовало идти. И Путник шел, как идут дети, ведомые лежащей на плече рукой родителя. Он шел без эмоций, без каких-либо чувств, пока не услышал где-то неподалеку смех и звуки чьих-то песен и игр. С интересом он посмотрел в сторону доносящихся звуков и пошел туда. Пройдя сквозь густые ветки низких деревьев и цветущих кустов он смог наконец выйти к источнику манящих звуков. В окружении деревьев и в их кроне расположилось жилище лесных обитателей, эльфов. Путник рассматривал необычайную архитектуру лесных сооружений этих странных жителей, радугу красок в их странных округлых домиках, будто это цветочные головки со всех концов света вдруг получили шанс изобразиться в деревянных формах, эта красота заворожила спящего Путника, он стоял и смотрел, на красочное изобилие домиков, на эльфов, странных человекоподобных существ необычайной красоты, его сердце было наполнено только одним чувством, а голова только одной мыслью – созерцанием этого странного сказочного места. Наконец Путник вышел из тени ветвей и подошел к ближе, эльфы не были удивлены его присутствию, и оно нисколько их не смущало, все продолжали свои занятия, лишь бросив взгляды на гостя. Путник заметил, что никто из них не был занят какой-либо работой, они водили хороводы, танцевали и пели, лежали на цветочных подушках и плескались в водопаде.  Стоял один он недолго, к нему подошла девушка, взяла за руку и втянула в веселый хоровод, и Путнику было легко и просто танцевать вместе с ними, беззаботно, бездумно и воздушно. Охватившая его душу легкость сделала Путника счастливым, абсолютно, безоговорочно, без каких-либо сомнений в истинности и незыблемости происходящего. Он готов был танцевать в хороводе вечно, взявшись за незнакомые руки, без вопросов, без желания узнать имена, называть свое, чего-то ждать или не ждать,  все смеялись, и он вместе со всеми, это был счастливый беззаботный смех, который могут позволить себе только те, кому нечего терять, имея всё, и нечего ждать, имея всё. Путник смотрел на девушку напротив, которая вовлекла его в этот счастливый поток танца, и не мог оторвать взгляда. Во сне не бывает любви с первого взгляда, потому что во сне нет прошлого и нет времени, есть только «всегда»,  и так он влюбился, в ту, которая была «всегда», и он не мог не знать её, ведь и он и она были «всегда», и  в этом «всегда» она также любила его, и этот танец в хороводе, где они стояли друг напротив друга, замкнул время в петлю.

За всю свою жизнь Путник не ведал и капли этого счастья, и толики этого покоя,  за все прошедшие мили ни йоту не приблизился к этому самодостаточному и бесконечному в своих размерах счастью, оно мощным потоком ворвалось в его сердце, чтобы наполнить его океаном блаженства в этом сне и отравить его после пробуждения.  

Лес давал Путнику возможность погрузиться в это блаженство, чтобы оно пропитало все его существо, заполнило душу и каждую клетку тела, отпечаталось в разуме как само собой разумеющаяся безусловная реальность, и лишь после этого решил, что Путнику пора проснуться.

Путник открыл глаза, увидел смыкающиеся в высоте зеленые ветви деревьев, под которыми и заснул, и в момент, когда он ощутил свое положение тела, слабое и сладкое чувство пробуждения, его пронзила боль, какой не помнил его разум, он осознал, что всё позади, что всё, что было сейчас, вот-вот, осталось на кончиках губ, пальцев, ресниц, и с каждой секундой всё дальше пробуждение уносило его счастье… Он хотел вернуться, заснуть снова и не просыпаться больше, но зажмурившись лишь осознал, что не волен распоряжаться ничем, ничем из того, что может вернуть его в тот мир, в котором ему довелось побывать. Путник сел на траву, солнце показывало все тот же час дня, ноги и тело болели от вчерашней изматывающей гонки за выходом из леса, сердце лишилось безмятежности и сладостного нектара покоя и счастья. Путник смотрел внутрь себя пытаясь уловить там следы пребывания мира эльфов, он направлял свой взор во все уголки своей души, находил там новые, непонятные звуки, бессловесные мысли, обрывки счастья, от которых осталось лишь послевкусие и предчувствие, и комки боли, боль поселилась везде, рассредоточилась по его груди разнокалиберными комками,  и где-то среди лохмотьев ускользнувшего счастья он нашел его наследницу  – любовь.  И когда он направил на нее свой взор, она расцвела и пустила в нем корни, в его груди, потеснив  боль, и в голове, питая память, и в горле, потеснив и без того плотный ком боли, который с ожесточением от нехватки места врезался в тело Путника шипами, заставив его закричать изо всех сил не в силах терпеть и, освободив этим место в животе, поселив любовь и там.

Все шло так, как предполагал лес. Проснувшись, Путник сам довершил затею рока, беззащитно и доверчиво открывшись чувству, которое караулило его в переулке сна и яви.

Пока боль перекрывала возможность дышать и думать Путник не пытался обозначить себе вопрос о том, кто она, и как любовь могла настигнуть его во сне и прокрасться в явь. Но когда он отдышался, еще раз помог лесу осуществить задуманное – страх Путника питал его мысли о том, как такое могло случиться, и что же ему теперь делать, и конечно, никаких ответов он не мог найти. В страхе нет места для ответов, это Путник знал, но в эти минуты забыл и это свое знание и многое другое.

Покой, царивший в лесу, немного успокоил Путника, он сидел на траве в молчании,  желая дать своему духу немного времени на поиски ответа без участия мыслей, так он часто делал, и это неизменно приносило свои плоды. Но в этот раз смятение его было так велико, что даже шелестящий ветками и листьями лес был тише его самого.

«Надо выбираться отсюда. Это морок, такого не может быть, это неправда, это пройдет, я просто слишком устал и проникся сном от того, что уже давно не видел людей…только бы поскорее выбраться из леса, и все будет по прежнему.», - так думал Путник, встав с травы и посмотрев на небо. Солнце показывало разгар дня, прикинув, сколько часов до темноты имеется в запасе, Путник решил скорым ходом идти дальше, чтобы скорее покинуть лес. И лес ему не препятствовал, если Путник хочет идти, он будет идти, и солнце будет светить ему столько, сколько вынесут его ноги.

Определив,  в каком направлении нужно держать путь, чтобы покинуть лес, Путник поспешил. И чем быстрее он двигался в стремлении выйти из леса, тем интенсивнее и глубже поселялись в нем и любовь, и тоска, тем гуще разрастались в нем непокой и вопросы. Тихо и бесцеремонно, пока внимание его съедали движение по лесу и телесная усталость, они завладели Путником. Внутри него самого, из самого сердца произрастал дивный по красоте цветок, наполненный ядом.

Лес наблюдал за ним, подкидывая очередные пейзажи, чтобы у Путника создавалась желанная им иллюзия движения, и тот верил в деревья, кустарники, полянки, ручейки, ветру, солнцу, всему, что заставляло его верить, что выход уже близко. Шли часы, день за пределами волшебного леса давно кончился, но Путнику светило солнце, обещая еще немного времени, чтобы тот успел выйти из леса засветло. Из последних сил передвигая ноги Путник никак не хотел впустить мысль, стучавшуюся к нему на протяжении всего похода сегодня, но когда силы иссякли, и тело как подкошенное упало на землю, в бессилии Путник оказался лицом к лицу со своим гостем, мыслью о том, что сужденная встреча состоялась, и он в заколдованном лесу, из которого не может выйти. Если бы у леса было «Я», он непременно поздоровался бы с Путником в этот миг, а если бы у Путника было хотя бы немного сил, его непременно посетил бы поглощающий все существо человека страх. Но ответом на озарение была только лесная тишина, а на бессилие лишь желание уснуть.

И перед тем, как сон сомкнул его веки, Путник истово молился о том, чтобы облегчилась его боль, чтобы случилось чудо. И лес слышал его молитвы. Путник уснул, и снова оказался рядом со своим уставшим телом на траве леса, Путник смотрел на него и пытался вспомнить, когда же он закрыл глаза, потому что ему казалось, что он продолжает бодрствовать. Он снова двигался по лесу, но тело его было легким, словно перо, как будто не было двух изнуряющих душу и тело дней. Путник шел, узнавая тропу, которая в первый раз отвела его к эльфам. И он шел по ней или за ней, как трусливый мальчишка идет отчаянно и остервенело держась за юбку матери. Сон накрывал тонкой вуалью боль Путника, скрывал ее от его же глаз, и каждый его шаг приближал и поступь идущего навстречу блаженства.